– Наверное, мои мысли просто заняты тем, о чем я говорю, – задумчиво отвечает Себ. – Я думаю о тех, ради кого я выступаю. Чьи интересы представляю. Я действую от имени тех, кто не имеет права голоса, и это меня воодушевляет. Придает силы.
Он надкусывает свой бутерброд и кивает мне.
– Ешь, ниндзя нужно подкрепиться.
Я жую и чувствую, как крепнет стержень у меня внутри. Я буду говорить от маминого имени. Я – ее представитель. У нее сейчас нет права голоса, и это придаст мне сил.
Все оставшееся время мы болтаем о разных пустяках, но, прощаясь, Себ берет меня за руки и заглядывает в глаза.
– Ниндзя Фикси, – говорит он. – Ты можешь это сделать.
Он целует меня и уходит, пар от его дыхания клубится в воздухе, и я твердо говорю себе, что могу это сделать, могу. Могу.
Весь день я хожу, собравшись и твердо сжав челюсти. Я могу это сделать. Я скажу свое слово.
Я задерживаюсь в «Фаррз» допоздна. Все разошлись, а я брожу среди стендов, вспоминая, как прибегала сюда в детстве. Каким огромным казался тогда магазин! Помню, как я пряталась в картонных коробках в подсобке, а папа меня «находил».
«Фаррз» – это вся моя жизнь.
Слышится шум. Я поднимаю голову и с удивлением вижу Боба в бежевой куртке с капюшоном, шарфе и шерстяной шляпе.
– Фикси! – восклицает он. – Я надеялся, что ты здесь. Я тут пуловер вчера оставил.
– Точно, – соглашаюсь я. – Не ошибешься.
Я жду, пока он ищет в подсобке пуловер. А когда он выходит оттуда, у меня вырывается:
– Боб, у нас все в порядке?
– В порядке? – Боб озирается так, словно я спросила, не напал ли на нас кто-нибудь.
– В финансовом смысле, – объясняю я.
Я умолкаю. Язык не поворачивается сказать правду: я с головой ушла в чувства и мне было не до цифр.
Боб с шумом выдыхает воздух, задумавшись, что сказать, и меня охватывает страх.
– В порядке, – говорит он наконец. – Не все так плохо. Это не катастрофа.
Не катастрофа?
Я смотрю на него, стараясь скрыть охватившую меня тревогу. Я-то ждала чего-то более обнадеживающего, чем «не катастрофа».