Да и Император я там, где-то в далеком будущем… — задумался Александр. — А сейчас я гвардеец Рода Булатовых.
На этом все вопросы у Императора окончательно отпали, и он снова задумался о том, как изменился его сын. И как его потом вызволять из гвардии Булатова, ведь рано или поздно передавать власть всё же придется. Лучше делать это при жизни, чтобы была возможность нормально провести старость, и успеть хоть немного пожить без постоянного нервного напряжения. А для этого, будучи на пенсии, стоит окончательно разорвать все возможные связи с графом.
— Ого! — двери распахнулись, и на пороге показался Михаил. — А кто умер? Чего такие кислые? — усмехнулся он, посмотрев на задумчивых представителей императорского Рода. — Ладно, времени мало, — Булатов уселся на третье кресло и вытянул из тазика пирожок. — У меня еще дела с картелем, а потому давайте ближе к делу. Вы, собственно, с какой целью желали меня видеть?
— Просто я узнал, что ты дома… — задумчиво проговорил он.
— Ну и в чем тогда суть вопроса? — улыбнулся Булатов и громко отпил чая.
— Да вот хотел спросить, каким образом тебе это удалось, но теперь не хочу, — пожал плечами старик. — Назрел другой вопрос… Почему ты вообще жив? Эта тварь положила нам наших несколько элитных отрядов, даже не притормозив! А сколько самолетов уничтожено? Даже страшно в отчеты заглядывать! Но на тебе ведь ни царапины!
— Подлей ему в чай немного настоечки, — Михаил протянул слуге стеклянный пузырек и тот сразу выполнил приказ, вылив его содержимое Императору в чашку.
— Грибная, надеюсь? — Император посмотрел на Булатова с надеждой во взгляде.
— Нет, в этот раз состав немного иной… Но тоже работает неплохо.
— Охх… — старик сделал небольшой глоток, и его морщины на лице тут же разгладились. — И правда, неплохо… — выдохнул он и окончательно успокоился. — Это ровно то, что было нужно… Как же спокойно, и ничего не мешает мыслям…
— Я же говорил, — усмехнулся граф. — А теперь поговорим по делу. Раз уж прилетели, я тоже хотел бы задать пару вопросов.
Правда, парой вопросов не ограничилось. Император успокоился, но даже не заметил, как развязался его язык.