Джейми, кажется, и не замечает, что что-то изменилось.
– Не хочешь кушать? – спрашиваю я, бросая взгляд на его тарелку.
Он отрицательно качает головой.
Я, как обычно, наготовила чересчур много пасты. Забыла, что она сильно разбухает. Мы едим-едим, а дна тарелок не видно. Потому что есть для нас теперь – значит осуществлять процесс поглощения пищи. Мы едим, чтобы не умереть. Ни у соуса, ни у фарша нет вкуса, каждый кусок щедро приправлен горем. Джейми, мне кажется, то же чувствует. Не помню, когда в последний раз он съел больше двух ложек.
– Ладно, тогда в туалет, чистить зубы и книжку на ночь, – хлопаю я в ладоши, будто всё у нас как обычно, будто кто-то в это верит.
Джейми как сидел, так и сидит, голову опустил, уставился на руки. В глазах слёзы, губы дрожат. Ему так горько, что мне почти физически больно. Как хотелось бы забрать его горе себе, закрыть его, как щитом.
– Я тоже по папе скучаю, – шепчу я.
Расскажи ему что-нибудь, Тесси.
На какое-то время задумываюсь.
– А помнишь, мы тебя в Лондон возили, на акул в аквариуме смотреть? – спрашиваю я.
Джейми поднимает голову, в глазах уже не слёзы, а ужас.
Как долго, Марк, мы боролись с его застенчивостью. На драмкружок этот его записали, который он терпеть не мог, чтобы поувереннее стал.
Не стал.
Но что-то у него получалось, правда? Помнишь, на Рождество перед всей школой, перед всеми другими родителями стишок прочитал? Его ещё директриса Банбридж отметила золотой звездочкой.
Как такое забудешь, ты рядом сидела, рыдала.
Я сыном гордилась, что такого? В той старой школе он бы ни за что ничего читать не стал.
А я тебе говорил, не зря переехали.
Переехали, да теперь толку-то. Джейми стал ещё застенчивее, чем раньше, а у меня сердце кровью обливается его ещё как-то дополнительно мучить.
– Давай, беги наверх, начинай читать, а я посмотрю, кто к нам пришёл.
В дверь легонько стучат, и Джейми бросается наверх. Раз – и след простыл.