Одурманенный болью и страстью, Николай Васильевич перво-наперво подумал о напарнице, которую пригласила его госпожа. Отогнал пошленькую мыслишку о добавочной плате – и решил играть по правилам.
– Госпожа… я провинился…
– Ещё как, – кивнула амазонка и, быстро подойдя к телевизору, включила на всю катушку звук.
«Зачем?» – удивился прикованный судья и… заметил сразу две вещи.
Его грозная госпожа – та, первая, – бесформенной грудой лежала возле стены, и это была уже не игра.
А второе, и главное, – новая гостья держала в руке антенну-«куликовку».
– Ты меру пресечения Брянцеву изменял? – спросила гостья и, не дожидаясь ответа, познакомила Клюева с «куликовкой». – Почему?
О-о, это была далеко не мухобойка… Рёв, стон и корчи под бодрую галиматью телевизора.
– Ну?
– Мне… – заплакал судья, – мне позвонили… Из Москвы… Мне приказали…
– Если жить хочешь, колись, – с жутким спокойствием велела прекрасная амазонка. – Кто позвонил, кто приказал?
Она не повышала голоса, даже чуть улыбалась, и это было страшнее всего. Корчась от ужаса, отчаяния и вселенской несправедливости, бедный Николай Васильевич принялся что-то сбивчиво объяснять… «Куликовка» прервала его на полуслове.
– Кто позвонил, я тебя спрашиваю? Кто приказал?
Ужас сделался беспросветным. На четвёртом или пятом ударе судья уже не разумом – спинным мозгом понял: всё, это конец. Вернее, тупик, из которого существуют только два выхода. Первый – всё рассказать как на духу. И второй – опять же всё рассказать, но только Высшему Судии.
Он выбрал первый вариант и стал говорить. Минут пятнадцать, наверное, пускал слюну в парик, мочу – в кровать, а кровь – на спущенные чулки.
– Значит, всё? – уточнила незнакомка. Выключила диктофон… и свет в конце туннеля, забрезживший было для Николая Васильевича, обернулся прожектором встречного поезда.