Она отступила в глубь фургона, за металлический шкаф с радиоблоками, взяла наизготовку автомат — на крайний случай. Потому что Игнат предупредил: стрелять нельзя.
Он встал с ножом в руке сбоку от входа за металлическим выступом. Выступ заслонял разведчика и давал выигрыш в две-три секунды,— только сделав шаг в глубь фургона, входящий смог бы увидеть его.
Конечно, в какой-то степени фургон был для них ловушкой, оба понимали это. Но, с другой стороны — фургон был и защитой: если войдут один, два или три человека, с ними можно справиться и без выстрелов, а фургон скроет от окружающих все, что произошло внутри.
Дверь отворилась и решительным шагом хозяина внутрь вошел длинный человек в черной эсэсовской форме. Входя, он пригнул немного голову, чтобы высокой тульей фуражки не задеть за притолоку, и шагнул в глубь салона.
Два узких окошечка с решетками почти под самым потолком давали очень мало света. Лампочки освещения горели непосредственно у приборов. И во всем помещении царил полумрак.
Разведчик мгновенно узнал вошедшего. Это был он, тот самый человек, который выдавал себя за «лейтенанта Галкина» там, в отряде Топоркова. Он был в форме оберштурмбанфюрера СС.
Быстро и сильно Игнат нанес удар, целясь ножом в шею. Немец почувствовал движение за спиной, чуть присел, поворачиваясь, молниеносно вскинул левую руку вверх, принял удар на локоть и отработанным приемом, резким крутящим движением той же руки выбил нож. Правой в то же время выдернул из кобуры «парабеллум».
Эсэсовец сделал выпад, рассекая ребром ладони воздух. Удар предназначался в шею, но, резко присев, Игнат от него уклонился.
Они стояли друг против друга. Немец тоже давно узнал старшего сержанта. Оба молодые, сильные, тренированные. Игнат был сильнее, может быть, даже быстрее немца, но тот лучше владел приемами рукопашного боя, почти автоматически уходил от ударов и отражал их.
Ирину немец не видел, видел только связанного солдата и второго — мертвого. Радистка затаилась за приборным шкафом, каждую секунду ища момент, чтобы помочь командиру. Однако она помнила, что Игнат запретил стрелять в любом случае. И вдруг поняла, что немец-то этого не знает.
— Хальт! Хэндэ хох! — ее окрик был резким, неожиданным.