Что не мешало ему ненавидеть старого пердуна, который редко заботился, чтобы помыть свой вонючий лингам и свою поганую задницу. Но очень любил, когда его хорошенько вылизывают.
Слуга подозревал, что тот нарочно содержит свое тело неопрятным, чтобы этим унизить рабов, чтобы показать, насколько они ничтожны. А может просто был ленив и неряшлив?
Ну что же…когда-то и он, слуга, станет господином, и тогда кто-то другой будет лизать ему зад. Это закон! Закон богов.
Впрочем — ему и сейчас было неплохо — стоило щелкнуть пальцами и остальные рабы бежали по мановению его руки, будто их хлестнули плетью.
Съели — что-то несвежее, говорили в городе, но слуга знал — это неправда, все было очень, очень свежим. Приготовленным всего несколько часов назад. Это бы мог подтвердить молодой парнишка- раб, бегавший по его поручениям, и девушка рабыня, которая ходила в лавку знахаря. И все другие посыльные, исполнявшие его щекотливые поручения. Но они тоже съели ""несвежее"" и умерли, не в силах открыть рот и сказать хоть слово. А это самое главное, когда посыльный держит язык за зубами.
— Да неужели от этой телки можно ожидать плохого? Ты погляди на нее! — Главный указал на Занду, лежавшую рядом. Она молча смотрела в потолок, и редко моргала, спокойная, как бревно. Как будто не она только что металась, скакала на Главном, а потом истово работала головой, осушая хозяина досуха — Она безопаснее мотылька, парень! Нет — на мотылька она не тянет — гусеница, вот! Голая гусеница!
Он захохотал своей глупой шутке, и слуга подхватил хохот, привычно радуясь сортирному юмору хозяина, показывая, что нет в мире более умного и веселого шутника, чем этот человек.
"Отхохотавшись, Главный вдруг сел, дернул за руку Занду, поднимая ее с постели (для своих лет он был очень силен и крепок, и тот, кто думал, что может справиться с этим морщинистым стариком на раз-два, жестоко ошибался).