Я переправился через Ганг по понтонному мосту…
Толмач перевел мне его слова — меня чуть не вывернуло наизнанку. Слова Перрона обрушились как ушат ледяной воды. «Боже, лишь бы это оказалось неправдой!», — мысленно воззвал я к небесам.
Мне не знакома паника — но сейчас я был к ней близок. Даже к кататонии, к полному ступору. Новость была настолько ошеломляющей, настолько разрушающей мою картину мира, что я не знал, где найти силы ее принять. Атамана больше нет, Войска больше нет — я один против целой армии разъяренных англичан, которые непременно сюда заявятся, чтобы мне сделать секир башка.
Высоко в небе над нами кружил коршун, выискивая добычу. В реке плескалась рыба — в Ганге ее много, сетями не вычерпать. Жизнь продолжалась, но меня как будто из нее вычеркнули.
Бенарес…
Внезапно, повинуясь внутреннему порыву, я тихо спросил у Перрона:
— Почему вы двигались в сторону Варанаси?
Я смотрел ему прямо в глаза и видел, как в них заметалась тревога.
"— Что в ваших повозках, Перрон?
Его тревога усилилась. Смятение, страх, переполох. Он принялся машинально поправлять свой старомодный парик, и тут я вспомнил, как из мешка после боя с Синдией сыпались золотые монеты, а Перрон метался, их собирая.
Я посмотрел на его спутников. Почему на них такие странные мундиры? Будто вывернутые наизнанку.
— Кто вас сопровождает, что за странный у вас эскорт?
Перрон перестал играть в молчанку и с вызовом мне ответил:
— Это английские дезертиры! Так всегда бывает, когда сипаи бегут из своего полка.
Вот ты и попался, гад! Да, про вывернутые мундиры я знаю. А также о том, что солдаты, сбегая из полка, всегда отрывают кожаные воротники, а у этих они на месте.
— Зачетов! Козин! — громко крикнул я по-русски, продолжая пристально смотреть на Перрона. — Все эти «охранники» — переодетые англичане.