Его фигура, облаченная в сияющий золотисто-желтый муслин, напоминала круглую бочку. Лицо — широкое, с мясистым носом, пухлыми щеками, тронутыми румянцем, и маленькими, невероятно живыми глазами-бусинками, которые мгновенно все замечали и все оценивали. На голове — не просто чалма, а произведение искусства из того же золотистого шелка, уложенное сложными, изящными складками. Каждый его палец украшало по массивному золотому перстню с изумрудами и рубинами. Он излучал не просто богатство, а его апогей, его абсолют.
— Сахиб Черехов! — Его голос был густым, бархатистым, как хороший херес. Он протянул руки в гостеприимном жесте, браслеты на запястьях мягко звякнули. — Какая честь! Какая редкая удача принять в моем скромном жилище такого прославленного воина! Прошу, прошу, считайте себя как дома! Надеюсь, мои мальчики не доставили вам хлопот своим незваным визитом в лагерь? Юность, горячая кровь, им все интересно, даже военные лагеря!
Он рассмеялся, и его живот приятно колыхался.
Меня провели к столу, уже накрытому во французском стиле. Фарфоровые тарелки с гербами, вероятно, английского производства, серебряные столовые приборы, хрустальные бокалы, блюда с закусками, вазы с фруктами. Еда, однако, была роскошной смесью кухонь мира: нежные паштеты, запеченные устрицы, томленые в сливках цыплята карри, ароматный пилав с бараниной и сухофруктами, горы свежих фруктов и сладостей.
В разгар трапезы, между переменами, банкир вдруг заговорил о другом. Его тон стал чуть более задумчивым, хотя глаза по-прежнему искрились.
— Знаете, сахиб, — начал он, откладывая вилку, — жизнь богатого человека полна парадоксов.