Он сказал, что часть рохиллов подалась в партизаны. Уже не эти ли герильяс ищут со мной союза? Оказалось — угадал! Фейзулла-хан представлял именно это крыло пуштунского сопротивления. По его словам, к моему отряду присоединится не менее двух тысяч испытанных бойцов, имеющих колоссальный опыт боевых действий в джунглях.
— Каждый воин, сахиб, имеет саблю, щит и ружье-джезайл. Конных среди нас мало — это, да. Зато все с опытом и инглиси ненавидят. Ни за что не предадут. Золото их не возьмут, как другие. Часто предлагали, да — больше не предлагают.
Я хмыкнул, предполагая, что не предлагают потому, что переговорщики закончились. Да уж, серьезные ребята.
— Что думаешь, Азмуддин-ходжа?
Саланг хмуро кивнул, будто ждал моего вопроса:
— В нашем отряде, юзбаши Пьётр, большинство с горами знакомы, а не с джунглями. Такие воины, как эти рохиллы, нам бы пригодились.
Тут он, что называется, в точку попал: гурхки — почитай, отличные альпийские стрелки, саланги — мастера горных засад или быстрых конных наскоков, казаки и сикхи предпочитают открытую местность, за исключением гребенцов Зачетова.
— Опять же отряд вдвое увеличится и превратится в серьезную силу. Станешь ты, Пьётр, не юзбаши, а май бааламом, как принято у индусов называть командиров сипаев, или, по-нашему, отцом родным, или, по-вашему, атаманом, — на полном серьезе выдал ходжи.
— Прозвище «атаман» мне как-то ближе, — крякнул я, скрывая, что идея с привлечением новых сил мне по душе.
Соблазнительно, черт возьми! С таким отрядом за плечами с мной начнут считаться, а не приказания раздавать — пойди туда — не знаю куда, сделай то, не знаю что, да еще огреби за это люлей.
— Им же платить придется, как здесь принято.