Индийский поход. Сотник

Я таки пошил себе черкеску, оставалось лишь поставить последнюю точку в виде заказанного булатного кинжала кавказского образца.

Сперва в сотне хмыкали от ее вида, шутили, что, мол, мало командиру ясырьки, ради Марьяны вырядился, внимание ее захотел привлечь (1). Но потом, гляжу, многие себе такие же наряды заказали — особенно после того, как я показал пользу от деревянных газырей как от патронташа на ежедневных тренировках. Да и нарядный вид черкески оценили — еще до меня насмотрелись на гребенчиков, на то, как они всем на загляденье, подбоченившись, гордо восседают в седлах.

Первыми, кто сменил облик, были мой денщик и принятые в сотню бывшие ханские урус-сардары. Старые кафтаны — из тех, что еще на что-то годились — не выбрасывали, а оставили в качестве тренировочных для утренних занятий по рукопашке. Ее я не только не забыл, а еще и усилил разного рода физо — кроссы, отжимания и прочая растяжка.

* * *Путь в Янги-Ургенч был ничем не примечательным, одвуконь домчали за полдня по плоской, безликой равнине, прерываемой лишь редкими ирригационными канавами или скупыми зарослями тамариска.

Сам город, когда он наконец выплыл из марева, представлял собой обширное пространство из глины и кирпича, его плоские крыши, казалось, тянулись до самого горизонта. Ему не хватало внушительных стен Хивы, но его улицы и рынки бурлили жизнью — яркий гобелен красок и звуков, щедрая выставка даров Востока, резкий контраст с мрачной, израненной битвами столицей, которую мы оставили позади. Доклады были точны: Янги-Ургенч действительно сдался авангарду без боя, его ворота были распахнуты в знак подчинения.

Сразу отправился к бию. Тот рассыпался бисером, пытался навязать мне богатый дастархан, ну и разумеется, взятку-подарок. Куда без бакшиша на востоке…

— Все потом, уважаемый наместник. Сперва дело, сопроводите меня к башне.

Именно там я нашел свое сокровище. Можно сказать, толкиеновскую «прелесть». Нет, не клад, как предполагал мой атаман — всего лишь слежавшийся окислившийся цветмет.

И, нет, я не сошел с ума, как мог подумать ургенчский наместник, когда увидел, как мои губы растянулись в хищной довольной улыбке."

"Воздух в подвале был прохладным и влажным, тяжелым от запаха земли, разложения и металлического привкуса ржавчины. В мерцающем свете масляного фонаря глаза, быстро привыкнув к полумраку, разглядели в подробностях груду металла в углу.