Иное решение

Бомба попала в ресторан «Прага», был разрушен театр Вахтангова – в каком-то километре от Кремля.

Кремль, по счастью, не пострадал.

Головин вспомнил, что, когда 10 октября Сталин объявил Москву на осадном положении, он дал команду подготовить большую часть секретных документов к уничтожению. Прежде всего – списки агентуры, информаторов и осведомителей. Подвергать их риску захвата или утраты при эвакуации он не имел права.

Самым тяжелым днем в его жизни было 16 октября сорок первого года. Вспоминать горько и стыдно.

За свой народ стыдно. За москвичей.

В этот день перед наступающими немецкими войсками не оказалось фронта. Ни одной роты. Ни одного солдата. Похоже, немцы сами опешили от такого поворота событий и посчитали отсутствие советских войск перед собой какой-то изощренной византийской ловушкой. Им ничто не мешало вступить в Москву и завязать уличные бои, но немецких генералов сдерживала директива Гитлера, запрещавшая войскам вступать в город.

Граждане и даже ответственные работники ничего об этой директиве не знали.

Кто-то принес весть о том, что наши войска отступают, и разразилась паника. Стихийно и лавинообразно. Масла в огонь подлило утреннее сообщение по радио всесоюзного любимца Левитана, который, зачитывая сводку, заявил, что немецкие войска вступили на Ленинградское шоссе.

Что тут началось!

Головин позвонил знакомому секретарю одного из московских райкомов ВКП(б) и попросил его рассказать об обстановке в городе, но тот и сам ничего не знал.

Секретарь слышал и сплетни, и утреннее сообщение Левитана о том, что немцы уже на окраине Москвы, и срочно давал последние инструкции коммунистам, которым предстояло остаться в подполье во время оккупации. Ближе к полудню зашел Штейн. Он был в штатском и объяснил это тем, что в форме передвигаться по городу небезопасно. Штейн очень спокойно и обстоятельно доложил, что в городе идет погром продовольственных магазинов и складов, звучат призывы к расправе над коммунистами и энкавэдэшниками. Он сам видел трупы трех милиционеров, которых пьяная и озверелая толпа забила до смерти.

Разведчик – в любых обстоятельствах разведчик, поэтому Штейн не упустил из виду и доложил, что идут пораженческие разговоры. Он сам слышал, как одна пожилая тетка говорила какой-то молодухе, явно незнакомой, что, мол, Гитлер – он не против русских, он против Сталина и коммунистов. Поубивать бы всех их, глядишь, и с Гитлером мир выйдет.