Только теперь увидел он то, чего не заметил вначале, опьяненный радостью неожиданной встречи: немного восточный разрез выразительных глаз, чуть длинноватый нос с едва заметной, но очень характерной горбинкой, по-особому вырезанные ноздри… А за тонкой гипсовой перегородкой сопели, видя свои вонючие сны про фаршированную рыбу, два полужидка — полупархатый мальчик семи лет и полупархатая трехлетняя девочка.
Он сумел сдержаться тогда, не подать виду, несмотря на страшную боль, мгновенно запустившую стальные когти в левую половину головы, и даже заставил себя улыбнуться, когда Климов, видимо, углядевший что-то ре то в его лице, с деланной, ненатуральной шутливостью сказал жене: „Брось, Валюшка, перемелется мука будет.
Он отшутился, ляпнул что-то невпопад, почти ничего не слыша и не соображая из-за шума в голове, а она залпом выпила водку, даже не заметив, похоже, что это была не вода — даже бровью не повела, шалава, — странно посмотрела на гостя и ушла из кухни, перебирая красивыми сильными ногами.
Он поспешно распрощался, ощущая, как накатывает ревущая темнота и очень боясь сорваться не вовремя и все испортить. Серега Климов не стал его задерживать, сконфуженный странной выходкой своей супруги. Пожимая на прощание руку, Серега сказал ему, понизив голос, чтобы не услышала жена: „Ты ее не слушай. Устала она очень. Никуда мы не поедем“.
Он заставил себя пожать эту руку, руку предателя, а по дороге домой, едва не воя от душившей его ярости, ловко вильнув колесами, сшиб и размазал по асфальту выбежавшую на проезжую часть собаку.
Старая кошелка подскочила к нему, шипя и плюясь, как выкипающий чайник, по-прежнему воинственно размахивая своим дурацким поводком, так что утром ему волей-неволей пришлось ехать на озеро, хотя он никогда не любил зимнюю рыбалку, да и снега в лесу было навалом, так что дважды пришлось изрядно попотеть, вытаскивая „москвич“ из сугробов. Собаку он, само собой, оставил на дороге.