Сердце ухнуло куда-то вниз. Проверка. Дозорный, которому было велено всех своих опознавать.
— Переговорщика ко мне, — позвал я матроса.
Через минуту передо мной стоял молодой шведский прапорщик. Тот самый парень с завода. За его спиной, не прячась, вырос один из моих гвардейцев, и ствол СМки недвусмысленно ткнулся ему между лопаток.
— Переведи, — бросил я датчанину-толмачу. — Объясни ему, что от того, как четко он сейчас сработает, зависит и жизнь всех его товарищей. Одна ошибка — и я пущу оба этих фрегата ко дну вместе со всеми, кто на борту.
Швед судорожно дернул кадыком и закивал, вылупив глаза. Он был назначен за «капитана» корабля, который был полномочен вести беседу с противником.
С брига начали задавать обычные вопросы (зря только «капитана» пугал): «Кто такие?», «Откуда?», «Куда путь держите?». Под дулом ружья «капитан» заболтал шведов. Он говорил что-то про то, что мы — патрульная группа, идем с дозора у восточных берегов на базу в Гельсингфорс, припасы пополнить'.
Начались самые долгие минуты в моей жизни.
И он отвернул.
Видимо, то, что он увидел, его полностью устроило. Знакомые флаги, знакомые корабли, офицеры, лениво прохаживающиеся по палубе… Наш маскарад удался.
По палубе прошел еле слышный выдох, будто из огромного шара выпустили воздух. Мы прошли, проскочили.
Миновав блокаду, мы вышли в открытое море и потихоньку прибавили ходу. Вражеские корабли становились все меньше, пока не превратились в точки на горизонте, а потом и вовсе исчезли.
Но на борту никто не орал от радости и не подбрасывал в воздух шапки. Облегчение было, но какое-то вымученное.
"Я стал частью этого мира, жестокой, прагматичной, способной отдать приказ на убийство ради дела.
Весь следующий день мы шли в тишине. Наши шнявы присоединились к нам.