Не глядя на государя, он уставился на собственные руки, лежавшие на эфесе шпаги.
— Доношу вашему величеству, — генерал говорил хрипло, — последняя надежда наша, орудие бригадира Смирнова, именуемое «Дыханием Дьявола», к дальнейшему использованию непригодно.
Петр медленно поднял голову от карты, его палец застыл на синей жилке реки, ставшей для них западней. Он и так это знал, однако официальный доклад превращал катастрофу в непреложный факт.
— Подробнее, князь, — приказал он без тени удивления.
Собираясь с силами, Репнин выпрямился.
— Два заряда из пяти, государь, пришли в полную негодность. При переправе через реку повозки накренились немилосердно, и в ящики попала вода. Мы пытались просушить… Тщетно. Устройство сие, как оказалось, не бочка с порохом единым полнится. Там хитрость великая.
В памяти Петра всплыли торопливые, азартные объяснения Смирнова. Тот толковал о двойном действии заряда: сперва малый, вышибной толчок, чтобы вскрыть бочку и выпустить огненный туман, а уж следом, пока горит шнур, — главный удар, поджигающий сам воздух.
— Что с остальными тремя? — спросил Петр, поднимаясь и подходя к столу. Костяшками пальцев он провел по линии турецкого окружения, словно пытаясь нащупать в ней брешь.
Лицо Репнина исказила гримаса человека, вынужденного признаваться в собственном бессилии.
— Мы применили их, государь. Как вы и велели — по плотному скоплению неприятеля. — Он с досадой провел рукой по лицу. — Первыми двумя зарядами ударили по янычарским ортам, что шли на приступ нашего левого фланга. И… мощь была явлена, воистину чудовищная. Огненное облако пожрало их первые ряды. Но ветер, государь… Некстати поднявшийся сильный порыв большую часть того огня снес в сторону, в пустое поле.
Петр молча представил эту картину: огненный смерч, рожденный гением его инженера, бессильно уходит в сторону. Случайный порыв ветра — фактор, который Смирнов, без сомнения, учел бы, но о котором в пылу боя не подумал никто.