— Я привел его! Шайтан-инженер, навлекший на нас эту беду, — здесь, у твоих ног!"
"Наверняка именно это он и сказал, его язык мне не ведом, поэтому могу только догадываться. А Визирь медленно, с видимым усилием, повернул голову. Его мутные, налитые кровью глаза с трудом сфокусировались на мне. На мгновение в них мелькнуло узнавание, которое тут же сменилось последней, всепоглощающей волной чистой ненависти. Он понял, кто стоит перед ним.
Собрав остатки сил, он приподнялся на локте, и его черный от копоти палец дрожа указал на меня.
— Убейте… его… немедленно…
Это была его последняя воля. Эдакое завещание, приказ. С этими словами силы оставили его. Голова визиря откинулась на подушки, тело обмякло. Он умер.
На несколько секунд в шатре воцарилась гробовая тишина. Для всех присутствующих предсмертное повеление их вождя было священным. Оно отменяло любые договоренности, любые понятия о «почетном плене».
Медленно повернувшись ко мне, ага изменился в лице. С него слетели тщеславие и злорадство. Уголки его губ поползли вверх, обнажая желтые зубы, глаза при этом остались пустыми. Он ждал этого момента.
— Ты слышал, шайтан, — прошипел он. — Великий визирь отдал свой последний приказ.
Его рука медленно, с наслаждением, легла на рукоять ятагана из слоновой кости. Он не торопился, растягивая удовольствие, упиваясь моим бессилием.
Вот и конец. Все рассыпалось в прах перед лицом простого, первобытного желания убивать. Палец сам лег на спусковой крючок дерринджера. Меня держали за плечи, руки были в относительной свободе. Ятаган вылетит из ножен быстрее, чем я успею вскинуть руку. Не выстрелить первым. Но его я заберу с собой.
Не дожидаясь развязки, я сделал свой ход. Единственный, который оставался.
Я заорал — бессмысленный, звериный рев на русском, кажется что-то еще на матерном добавил. Чистый инстинкт.
Ага вздрогнул. Мой крик нарушил его ритуал. С диким, торжествующим рыком он выхватил ятаган. Изогнутая сталь, тускло блеснув в свете факелов, взметнулась вверх для смертельного удара.
Я вскинул руку с пистолетом.
И тут воздух разорвал нарастающий, пронзительный свист, заставивший всех в шатре инстинктивно вжаться в землю.
Свист оборвался оглушительным, сокрушительным грохотом.