Чтобы собрать в Яссах один-единственный аппарат, потребовалось триста сорок аршин лучшего льна и шелка, четыре бочки смолы и казеинового клея, и уйма человеко-дней работы. Это как строительство египетской пирамиды в миниатюре.
Второй палец.
— Дальше — огонь. Горелка дает неконтролируемый, пульсирующий нагрев. Я чуть не сжег оболочку еще на земле! Один порыв ветра, задувший пламя на ткань, — и всё. Мой аппарат упал из-за прорыва топливопровода, но даже без этого я летал на вулкане. Открытое пламя рядом с гигантской, пропитанной горючей оболочкой — это риск на грани безумия.
Третий палец.
— И последнее, главное — ветер. Мой полет до ставки визиря — слепая удача. На высоте ста метров воздушные потоки живут своей жизнью, текут слоями, как реки. Меня несло, как осенний лист. Я не управлял полетом — подстраивался. Аппарат, который не может вернуться на базу, зависнуть над целью или бороться с ветром, — это дорогая стрела, выпущенная в никуда.
В зале стало тихо. Я только что, пункт за пунктом, с цифрами и фактами, уничтожил два их самых любимых, самых прорывных проекта. На лицах читалась растерянность.
— Но… что же тогда? — тихо нарушила молчание Изабелла. — Отказаться от полетов?
— Нет, — я покачал головой. — Начать все с чистого листа. С правильных вопросов.
Подойдя к Нартову, я уставился на него. Он единственный мог понять меня не на уровне веры, а на уровне чистой физики.
— Андрей, забудь все, что ты читал в моих отчетах. Они описывают неверный путь, фиксируют ошибку. Мы пытались поднять груз, нагревая воздух. Нужен другой подход. — Я наклонился к нему, понизив голос. — Задача в том, чтобы сам апарат стал легче воздуха. Понимаешь? Мы должны изменить свойство самого вещества, а не воздействовать на него внешней силой.
Нартов замер.
— Я не знаю, как это сделать, — почти честно признался я.
"Это была немыслимая загадка, противоречащая их опыту, но оттого еще более притягательная. В глазах Нартова загорелся холодный огонь исследователя.