Молчишь? Эх ты, бунтарь-одиночка!
– Гордая скотина! – подтвердил тренер. – Четвертые сутки не жрет.
– А пьет?
– Пьет, но втихую… Что с ним случилось – ума не приложу.
– А ты подумай, Сергей Петрович, подумай, одному мне его не вылечить. – Доктор улыбнулся и замер. – Так, мотор отличный… Легкие. Даже хрипоты не слышно. А как у него стул?
– А какой бы у тебя был, если бы ты четыре дня не ел? – ехидно переспросил тренер.
– Да-а! – Доктор почесал затылок. – Температуру, что ль ему смерить?
– Мерили. Нормальная.
– Может, голова у него болит?
– Может, и болит, – согласился тренер и вдруг неожиданно оживился. – Слушай, а потрясения у лошадей бывают?
– Какие потрясения? – не понял доктор.
– Ну, нервные… Как у людей?
– Отчего же не бывают, бывают. Редко только. А что? С ним что-нибудь случилось?
– Да как тебе сказать, – тренер задумчиво потер переносицу, – обидели его, по-моему…
Оставшись один, Мавр закрыл глаза, уткнулся лбом в щербатую стену конюшни и погрузился в размышления. Размышлял он по-своему, по-лошадиному, без всякой связи и логики.
Первое, что Мавр вспомнил, – это луг, солнце и свою мать – добрую рыжую кобылу Агату. Что было перед этим, Мавр, как ни силился, вспомнить не мог. Если бы он соображал, то понял бы, что в этом вопросе бессилен и гений. Кто может рассказать о своих впечатлениях в утробе матери?
Родился Мавр ночью, а к обеду своего первого в жизни дня уже бодро пошатывался на высоких, тонких, обутых в белые полусапожки ногах.
Первым ахнул старший конюх завода, носивший странную, но очень подходившую к нему фамилию – Филин.
– Мать честная!.
– Да-а, – протянул тот и добавил многозначительно: – Из белых ворон надо полагать. Как назвали-то?
– Мавр.
Белый Мавр… Звучит. – Приятель рассмеялся и, очень довольный собой, пошел дальше. – Добрый конь должен быть, добрый.
В этом он был прав. Конь действительно обещал быть добрым."
"Дни летели за днями – полнокровные, упругие, напоенные зноем и ароматом.