Или сойти с ума, или впасть в животное отупение. Казалось, иного не дано. Разум съеживался, выбирая укромную норку. И все же…
Напротив фонаря из потолка штольни скалился намертво впечатанный в породу череп доисторической твари. Никто не обращал на него внимания. Увидев его впервые, Лопухин сумел изумиться и подумать о том, какую сумму согласился бы выложить Императорский зоологический музей за эту находку. Прекрасной сохранности стегоцефал! А ведь пропадет, пропадет непременно, когда под тяжестью пятидесятисаженной каменной толщи над головой рухнут крепления сводов, или прорвутся подземные воды, или вспыхнет и взорвется к чертовой матери накопившийся рудничный газ, как это уже не раз бывало…
Судьба?
Для смирившегося – да.
И привычка мыслить тут сугубо полезна.
Вновь и вновь перед мысленным взором Лопухина вставало усталое лицо государя. Как укор.
Наверное, сделал. И не его вина, что он не доставил цесаревича во Владивосток в целости и сохранности. Не его вина!
А чья же?"
"«Вы хороши пошти во вшем, – прошамкал Лопухину много лет назад старый генерал Липпельт, руководивший специальной подготовкой. – Я вижу в ваш лишь один недоштаток: вы шлишком шильно переживаете швои неудаши. Шапомните, от ошибок в нашем деле не заштрахован никто, но дельный работник, шовершив ошибку, штараетша немедленно ее ишправить, не тратя времени на бешполешное шамоунишижение.
Мудр был старый служака, царствие ему небесное. Заметил, уличил, попытался помочь.
Да видно, не в коня корм.
Винить и оправдывать себя Лопухин, однако, прекратил. Усилием воли перевел мысль в практическую плоскость.
Понемногу выстраивалась логическая схема. Чего желает государь? Нет причин сомневаться в искренности слов, сказанных им на лужайке перед Монплезиром.