Ничего, дома получит, как поправится, а денег на дорогу я ей оставил…
Пелагея Андреевна оказалась толстой старой брюзгливой теткой, а Федька — толстым же увальнем с заплывшими жиром глазками и умом чугунной несгибаемости. Тщась вдолбить в голову недоросля разницу между гибеллинами и гвельфами, Катенька билась с ним до темноты с тем же успехом, с каким могла бы биться головой о причальный кнехт.
Потом учебник господина Шпунта полетел в угол — ладно еще, что не в голову надоедливой репетиторше, — а чадо не просто разразилось басовитым ревом, но и забилось в наиграной истерике, расшвыривая по каюте все, до чего могло дотянуться короткими толстыми ручонками.
Подхватив с койки свой ридикюль, Катенька гордо вышла. Сердце громко стучало от возмущения. Вот безобразие! Вот несносный олух! И дедушка его хорош… Ой, а это что такое?
Пунцовая краска залила лицо великой княжны.
И тут бурно стучащее сердце дало сбой.
Возле тусклого электрического светильника Катенька внимательно прочла документ. Приметы настоящей Аграфены не совсем совпадали с ее собственными, но отличались все же не безнадежно.
А потом пришли нравственные мучения. Вернуть и платок, и пашпорт? Или только платок? С одной стороны — пахнет воровством и мошенничеством. С другой — пашпорта долго не хватятся. Генерал тоже хорош — увез и вещи прислуги, и ее документ… У бедной девушки — дай Бог ей поправиться — могут быть неприятности с полицией.