С сумой, значит. Худо японцы живут, надо думать. Я слыхал, будто они одним рисом питаются. Оттого и злые очень. Беспощадный народ. Ихние дворяне сами себе животы саблями порят от таких-то харчей. Конечно, ежели каджый божий день тебе на завтрак рис, на обед рис и на ужин опять рис, так и озвереть недолго…
— Не заговаривай мне зубы. «Японец».
— Нихо… нипо… нихре…
— Забыл?
— Запамятовал, барин.
— Нихондзин, — тихонько подсказал Нил, сидевший с книжкой в уголке тихо, как мышь. Слов не понимал, но увлеченно рассматривал картинки.
В ответ слуга одарил мальца неприязненным взглядом: ишь, мол, умник! Больно шустер. Гляди у меня!
— «Город», — продолжал Лопухин.
— Мати. — Еропка враз просветлел лицом. — Это, барин, просто. Каждый догадается. Вроде как Москва-матушка.
— Ладно. «Гора».
— И это просто. Яма. У энтих азиатов все шиворот-навыворот.
— «Идти пешком».
— Аногимас… то есть арукимас. Ну вот видите, барин? При чем тут руки, если идти? На руках они там в Японии ходят, что ли? Ногами кверху? Абракадабрский язык, право слово.
— «Плохой».
— Кради… Нет, варуй. Точно, варуй. Вот это, я вам скажу, барин, еще на что-то похоже. Кто ворует, тот разве хороший человек? Он даже по-японски плохой.
— Ладно. Теперь «раздвижная перегородка в доме».
Еропка вспотел.
— Да я, барин, не то что выговорить по-японски — я себе представить это не могу!
— Мели, Емеля… Фусума. Запомнил? Фусума. Повтори три раза.
Пытка японским языком продолжалась еще четверть часа, полчаса, час — с каждым днем все дольше по мере увеличения словарного запаса.
Спасенный японец, отпоенный рыбным бульончиком, пришел в себя удивительно быстро. Первые дни он только и делал, что спал и ел, а в промежутках дичился, вызывая в матросах жалость несколько брезгливого свойства: уж не психический ли? Однако с течением времени, видя вокруг себя сочувствующие или улыбающиеся физиономии, японец научился улыбаться в ответ, скаля крупные неровные зубы, освоился и был признан человеком, хотя и странным.
Звали его Кусима Ясуо.