Я не знал, откажусь ли от нее или нет, потому что, хотя это убило бы меня, возможность разоблачения и потери всего, за что я боролся, тоже уничтожило бы меня.
Я заметил тот момент, когда Поппи осознала: я не собирался обещать ей, что мы останемся вместе, и, прежде чем смог сказать что-либо еще (не знаю, что, но хоть что-то), она снова легла, повернувшись ко мне спиной.
– Я настолько сильно хочу тебя, что одна мысль об этом причиняет боль. Но я не стану причиной, из-за которой ты потеряешь свою жизнь, – сказала она, ее голос звучал в моей голове словно колокол.
Поппи даже знала правильное слово… она провела исследование. Это порадовало меня и в то же время опечалило.
– Я никогда не смог бы возненавидеть тебя.
– Правда? Даже если я заставлю тебя выбирать между мной и твоим Богом?
Черт, это было жестоко.
– Дело не только в этом, Поппи. Не делай этого.
Она глубоко вдохнула, как будто собиралась резко ответить, но затем, казалось, замерла. Вместо этого она произнесла:
– Тебе следует пойти домой. Скоро рассвет.
Ее напряженный голос убивал меня. Я хотел успокоить ее, обнять, трахнуть. Почему мы должны были говорить об этих ужасных вещах, когда могли продолжать притворяться?
– Поппи…
– Увидимся позже, Тайлер.
Ее тон был столь же категоричен, как любое стоп-слово.
Я шел по укутанному туманом парку, засунув руки в карманы и ссутулив плечи от прохладной сентябрьской ночи, пытаясь молиться, но вместо этого посылал вверх лишь обрывки мыслей.
«Она хочет полноценной жизни», – безмолвно сказал я Богу. Она мечтала выйти замуж, родить детей и жить в любви, такой же настоящей, как работа, семья и друзья, она хотела жизни, в которой ей не нужно было бы прятаться. И кто мог бы винить ее?
«Что мне делать?»
Бог не ответил.
«Покаяться. Я должен покаяться».
Но больше не видеть Поппи… Даже сама мысль об этом оставила в груди зияющую дыру.