— Это кто перспективнее? — не хочу ощетиниваться, но по правде, от такой неожиданной оплеухи шкуру сходу натягивает. — Ты, что ли?
— Да хоть бы и я! — выпаливает Птенцов после непродолжительного колебания. — Даже Николай Петрович всегда говорил, что у меня удар жестче.
Не в моих правилах что-то кому-то на словах доказывать и вспоминать, кто сколько тренировок проебал и втоптал бухла. А на эмоциях, тем более, не стоит этого делать.
— Понятно, — все, что я говорю на оглушающее заявление лучшего друга. Бывшего лучшего друга.
— А тебе зачем? — удивляется Артур.
Как присматривать за ней, до дома провожать и довозить — это — пожалуйста. В прошлом году она с воспалением в больнице лежала, и то несколько раз меня командировал с передачками. А тут смотрит, выкатив глаза, будто она мне вообще никто.
— Попрощаться хочу. Раз тебя заело, может, хоть она за меня порадуется.
Кажется, эти слова пробивают толстую шкуру Артура. То ли стыдно ему становится, то ли совестно. На роже пятна расползаются, и взгляд отводит.
— Спит она, — бросает так же недовольно. — Если ты не заметил, еще утро, все нормальные люди после новогодней ночи отдыхают.
— Я все равно зайду, — говорю и направляюсь в комнату Птички.
— Какого хрена…
Артур нагоняет меня практически у двери. Я стучусь и сразу же вхожу, он вваливается следом.
— Ты не видишь, она в кровати!
— Все нормально, — Полина резко садится и, стремительно краснея, натягивает поверх пижамы халат.
— Случилось. Я улетаю, — сообщаю, дождавшись, когда она поднимется с кровати. Не хочу думать о том, что было ночью. Воспоминания еще слишком яркие, и ощущения сходу рубят такие, будто все заново в реале проживаю. — Попрощаться зашел.
Говорю ей это, и сердце сжимается. Забываю о том, что Артур рядом стоит.
— Позвонили, да? В Америку? — уточняет она. Я ничего сказать не могу. Только киваю, а она продолжает тарахтеть: — Прямо сейчас улетаешь? Какая радость! Правда, я за тебя очень рада! Будем теперь по телевизору на тебя смотреть. Скажи, Артур? Круто же!
Друг, конечно, ее радости не разделяет. Бросает какую-то тупую отмазку о хреновом самочувствии и выходит.
Наконец, мы остаемся с Полиной одни.