То, что кожа вспыхивает и разгоняется сердце — еще ерунда. У меня перекрывает дыхание, и дрожит каждая, даже самая мелкая, мышца. — Сколько мыслей пронеслось в твоей голове, Птичка?
— Миллион… — с трудом отзываюсь я.
— Давай вернемся к самой первой.
— Тимур… — не то стону, не то вздыхаю.
Хочется добавить, чтобы не мучил меня. Но думаю, он и так понимает.
Понимает и продолжает.
— Каким был твой ответ не для меня, не для Миши… — по резкому и шумному вдоху догадываюсь, что ему тоже тяжело дается этот разговор.
— Я себе не задаю таких вопросов… — говорю, но не слышу. Удостовериться, что язык выдал то, что скомандовал мозг, не является возможным. — Мне не нужно…
— Не нужно?
— Я и так знаю.
Тихомиров все же придвигается ближе. Прижимается ко мне лицом, будто не способен себя контролировать.
— Тогда скажи и мне, — чувствую, как прикрывает веки.
Когда он не смотрит на меня, то я могу закрыть глаза. Попытаться перевести дыхание. Сломаться на второй попытке. Оглохнуть от ударов собственного сердца.
— Я люблю Тимура Тихомирова, — выговариваю эти слова, как он и просил, не для него и сына, для себя.
Едва заканчиваю, Медведь вздрагивает и с шумом тянет воздух. Я тоже вздыхаю. Выдыхаю с облегчением. Радуюсь тому, что сказала это. С груди будто каменную плиту сдвинули.
— Полина, Птичка, Птенцова, Тихомирова, блядь… — все это Тимур молотит непривычно быстрым, сбивчивым тоном. Он в самом деле будто перечисляет все это и срывается. — Когда… Как давно?
— Всегда, Тимур, — окончательно сдаю позиции.
Больше не могу это скрывать, какими бы ни были последствия.
— Всегда? Блядь, я уже ничего не понимаю. Ты тогда сказала, что не любила…
— Господи, Медведь! — восклицаю задушенно и замираю. Он отодвигается, чтобы посмотреть мне в глаза.
Вспоминаю Измайлова, просто чтобы разложить все, но Тихомиров, как обычно, резко негативно на это реагирует. Отшатываясь, стремительно поднимается и сходит с кровати.