Он теперь, что ли, всегда будет в истерики впадать?
И, пока собственный организм не вышел из-под контроля, мужчина торопливо произнес:
– Я не знаю.
И выплюнул мысль, которая долбилась в висок с утра:
– Может, меня специально сразу стали закалывать? Давать такие лекарства, чтобы я ничего по делу сказать не мог? Или я говорил, но меня просто не слушали? Потому что за приговор мне заплатили?
– Ну да. Вселенский заговор вокруг архиважной персоны Томского, – хмыкнула она.
Легкие разрывали рыдания. Но он тем не менее успел задать новый вопрос:
– Кто был свидетелем обвинения?
– Я тебе уже говорила.
– Ясно, ясно, ясно, ясно. – Губы Михаила дрожали, он тщетно пытался их урезонить. Чувствовал: очередной истерический припадок – совсем рядом.
И он заговорил – еще быстрее, глотая слова:
– Севка… однажды сказал мне… давно: «Томский. Тебе можно быть психом, пока ты гений. Твори, что хочешь, я все стерплю». И я творил, что хотел. А он терпел. Помогал мне. Нянчился со мной. Но потом я перестал быть гением. Перестал приносить ему деньги. И тогда он… он меня…
– Теория заговора, – насмешливо молвила Настя.
– Смейся, сколько хочешь! – выкрикнул Томский. – Но я вспоминаю.
– Слушай, Томский, – усмехнулась Настена. – А ты меня заинтриговал. Где все твои сокровища? Я проверю.
И Михаил уже рот открыл, чтобы сказать ей логин и пароль от резервного электронного ящика, но опоздал. Накрыло снова. Повторилось, как в прошлый раз: санитар, сюсюканье, плач, успокаивающий укол, долгий сон.
Когда проснулся утром, первым делом подумал: «До чего перед Настькой стыдно».
Но сразу – на фоне ставшей привычной головной боли – пришла и новая мысль: «Хорошо, что я ей координаты сказать не успел. С какой стати? Это пусть психи все карты сразу открывают. А я – нормальный. И партию свою буду разыгрывать осторожно и хитро. Хватит, один раз в ловушку угодил. Чуть на всю жизнь в дурдоме не остался».
* * *Настя Кондрашова ненавидела Мишку Томского от души.