Нынче все молодые особы – известные профурсетки. Сиреневые волосы да ветер в голове. А тут одета элегантно, о себе невесть что не мнит, разговаривает уважительно. И каждую копеечку отрабатывает: постоянно докладывает – слева то, справа се, до цели еще сто километров, может быть, перекусить, воды или в туалет?
Галина Георгиевна бы не отказалась скушать вкусную плюшку и сходить по-маленькому, но, с другой стороны, – так мило едется, под тихие фокстроты шестидесятых и дуновение свежего ветерка.
Милая экскурсовод словно прочитала ее мысли:
– Если вы не хотите останавливаться, на заднем сиденье термос.
– Откуда вы узнали? – почти со страхом спросила Галина.
Молодая женщина взглянула ласково:
– В отеле сказали. Я и булочки с орехами пекан купила, они тоже сзади.
Ну и зачем, если все предусмотрено, тратить время на придорожные забегаловки?
Галина Георгиевна отхлебнула чаю. С удовольствием вгрызлась в плюшку. Окинула мимолетным взором пейзаж – ветряные мельницы, холмы, чистота, солнце, до чего быстро привыкаешь к хорошему.
Хотела спросить экскурсовода, но язык не послушался – пробормотала нечленораздельное. Завалилась на правый бок, голова с тяжелым звоном стукнулась в стекло.
Анастасия Кондрашова взглянула на часы и сбросила скорость до правильных ста. Не хватало еще на принципиального испанского гаишника нарваться – сейчас, когда рядом бездыханная пассажирка.
"Впрочем, рассчитано все идеально – через десять километров ей уже поворачивать.
* * *Галина Георгиевна очнулась от ужасающей жажды. Глоток, скорее – того самого удивительно вкусного чая!
Она, еще в полудреме, потянулась за термосом. Рука не слушалась.
Женщина дернулась, встряхнулась – тело тоже не повиновалось.
Что за неприятный сон! Ощущение, будто растянута на жесткой постели, руки закинуты за голову и прикованы, щиколотки тоже приторочены намертво.
Попыталась открыть глаза – чернота. Завязаны. Накрепко.
Рот тоже стянут – судя по запаху клея, скотчем.
Замычала, задергалась – скорее закончить кошмар!
Но остатки дремы слетели, а вырваться не получалось. Только скотч еще больнее впился в губы, а в запястья глубоко вгрызся холодный, острый металл.
«Где я? Черт! Мама! Матерь Божья!» – попыталась молиться.
Но путы и не думали исчезать – наоборот, впивались все туже.