Скотина Бак лично обходил ночью бараки и, если замечал непорядок, срывал с провинившегося драное, войлочное одеяло, ударами дубинки гнал из надышанного тепла наружу, ставил в промозглом сумраке – на два часа, на четыре, а то и покуда не рассветет.
Это у него называлось – “сделать зарядку”.
– Равнение на меня… Сми-ирна-а!.."
"Блоковые, выказывая усердие, побежали в проходе. Рассыпали затрещины и тычки, сопели и вполголоса матерились. Правда, ярость их была скорее для виду. Блоковые жили тут же, в закутке, за хлипкой перегородкой и уже прекрасно усвоили, что брань, затрещины и тычки – это только днем и только в присутствии офицеров.
Ночью же в придавленных темнотой бараках свои законы. Не следует черезчур свирепствовать – найдут утром с вывалившимся языком и мутными от удушья глазами. Парочка таких случаев уже была. Виновных, естественно, не обнаружили. Поэтому блоковые даже под свинцовых взглядом Скотины Бака не слишком стремились забраться в гущу с трудом разгибающихся, полосатых тел.
Больше суетились, чтобы тоже не схлопотать по зубам. Я улучил момент и как обычно сунул на грудь сбереженную пайку. Правда, даже этот покалывающий кусочек жизни меня не радовал. Ужасно ныла спина, и позвоночник, хрустя, казалось, разламывался на части. Отдавал на скуле болью длинный кровоподтек: это приложился Сапог, увидев, что я везу полупустую тачку. Вероятно, поэтому я далеко не сразу вспомнил о Водаке. Но когда вспомнил, тут же вылетели из головы и позвоночник, и сохлая пайка, и кровоподтек, и нарывающий третий день под ногтем указательный палец, и даже то, что вчера, поздно вечером, уже перед самым отбоем, сидя в тоске на нарах и дожидаясь, пока выключат свет в бараке, я с внезапным испугом сковырнул кончиком языка два левых зуба и выплюнул их в ладонь.
Лежанка Водака морщинилась брошенным кое-как одеялом. Рядом со мной, по порядку номеров, в шеренге, его тоже не было. От неожиданности я чуть было не опустился обратно. Однако Скотина Бак, будто почуяв, воткнулся в меня диковато-кабаньим взглядом.
Или, может быть, не в меня. Все равно. Никогда нельзя знать, куда эта сволочь смотрит.
Клейст, похрипывая простуженной грудью, чуть было не вывалился из строя.
– Ушел… Видишь, Анатоль, он ушел все-таки?.. Ах, майор, я же предупреждал его – бесполезно, поймают…
Глаза у него немного светились от голода.
– Теперь – что? Теперь, значит, расстреляют каждого пятого…
– Ну тебя-то не расстреляют, – неприязненно сказал я.
