Мы как бы не замечаем многих таких вещей – давно в них погружены, померкло, примелькалось, замылилось, где-то далеко, к счастью не с нами, нас не касается. А посторонний наблюдатель глянет и в ужасе отшатнется. Потому что все это и есть сейчас человек. Глупо, по-моему, в чем-либо обвинять только Оракула. Оракул – не Бог, Оракул – мы сами, такие как испокон веков существуем. И Оракул, быть может, изучает как раз те явления, которые ему совершенно чужды: апокалипсис – слепая вера в абсурд, война – бессмысленное уничтожение себе подобных.
Хермлин, который шел впереди, внезапно остановился.
– Что это?.. – наткнувшись на него и чуть не упав, воскликнула Катарина.
– Где? – спросил я, тоже с трудом удерживая равновесие.
– Вон-вон, слева, смотрите, ты что – не видишь?..
Мы, оказывается, уже приблизились к гелиостанции. Колоссальный металлический диск приемника заслонил город. Он покоился на ребре, как будто впитывая в себя дневной серый свет, и одноэтажные дома рядом с ним выглядели просто игрушечными.
Только, по-моему, это был не приемник.
– Зеркало, – потрясенно выдохнула Катарина.
Это действительно было зеркало – самое обыкновенное, в бронзовой граненой оправе. В квартирах такие обычно поблескивают из простенков. И только размеры его превосходили всякое воображение. Расширяясь, взметывалось оно прямо к посветлевшему небу, и туман по краям колыхался, точно нагреваясь от соприкосновения.
Катарина крепко стиснула мой локоть.
– Ты помнишь “зеркало”, Анатоль? Во время сеанса?.
Она мелко подрагивала от волнения. Мы приблизились, и я тронул стеклянную, гладкую, тускло отсвечивающую поверхность.
Сразу же отдернул пальцы:
– Холодная…
– Странно. Нас там нет, – задумчиво сказал Хермлин.