А от закругленного, с нишами и проемами, торца ее, из беззвездного, угольной черноты провала между каменными палатами, вдоль колючек чертополоха, похожих на разломы пространства, двигалась в нашу сторону небольшая группа людей, и приподнято-радостные их голоса порхали над загробным оцепенением.
Были они в гимнастерках или во френчах полувоенного образца, обязательно в сапогах, в фуражках с роговыми лакированными козырьками, правда, виднелись среди них и два-три штатских костюма: широченные пиджаки, галстуки, заправленные в жилетку.
На секунду он задержался у обширной лужи, посмотрел, примерился, перепрыгнул, дрыгнув смешными ножками, а потом оборотился к фигуре в солдатской шинели и, картавя, пронзительно, совершенно по-птичьи проблекотал:
– А по этому вопросу, Феликс Эдмундович, используйте товарища Берию.
– Ни одного, Владимир Ильич. Лежат, как прикованные…
– Ну и пусть себе, ради бога, лежат. Ни к чему нам эти политические проститутки!..
Он поднял хвостик бородки и заразительно засмеялся.
Свита его тоже одобрительно загудела:
– Правильно, Владимир Ильич!..
– Пусть лежат!..
– Зачем нам меньшевики?..
– Вы, товарищи, еще социал-демократов вспомните!..
Им было весело.
– Все! – одними губами сказал Гриша Рагозин.
И тут от другого торца канцелярии, погруженной во мрак, отделилась невнятная тень, имеющая, впрочем, некоторые человеческие очертания, и бесшумно, словно на мохнатых ступнях, как гигантская птица, рванулась наперерез идущим.
В каком-то молниеносном прозрении я догадался, что – это Герчик. Он летел и держал над головой увесистую заостренную палку – кол, какими дачники обычно огораживают участки. И вот он замер, прогнувшись, как на спортивных соревнованиях, и подпрыгнул, и даже, кажется, дернулся в воздухе, и всем телом метнул этот кол в заливисто хохочущего человека с бородкой.
Точно серая молния разодрала пузырь тишины над Кремлем.