Провисли жилистые провода.
– Закройте глаза, мадам. Полночь, – сказал сосед.
От него пахло серой.
Вдруг вспыхнуло солнце.
Самолет пробил облака и устремился в блистающее никуда…
Мы, народ...
– Манайская? – спросил майор, прищурившись на желтую этикетку.
– Манайская, – слабым, как у чумного, голосом подтвердил Пиля. Он примирительно улыбнулся. – Где другую возьмешь? Автолавка у нас когда в последний раз приезжала?..
– А говорят, что если манайскую водку пить, сам превратишься в манайца, – сказал студент.
Он передвинулся.
Пиля вроде бы обрадовался передышке.
– Чего-чего? – спросил он, как клоун, скривив тряпочную половину лица. – Чтобы от водки – в манайца? Сроду такого не было! Ты хоть на меня посмотри… Вот если колбасу их синюю жрать, огурцы, картошку манайскую, кашу их, тьфу, пакость, как твоя Федосья, три раза в день трескать…
– И что тогда?
– Тогда еще – неизвестно…
Он отдышался, поплотнее прижал бутылку к груди, скривил вторую половину лица, так что оно приобрело зверское выражение, свободной рукой обхватил пробку, залитую желтой фольгой и крутанул – раз, другой, третий, с шумом выдыхая накопленный в груди воздух.
Ничего не помогало. Пальцы лишь скользнули по укупорке, как будто она была намазана маслом.
Дай сюда, – грубовато сказал майор.
Это был крепкий, точно из железного мяса, мужик, лет сорока, судя по пятнистому комбинезону, так внутренне и не расставшийся с армией, совершенно лысый, не бритый, а именно лысый – гладкая кожа на черепе блестела, как лакированная, лишь щепоть жестких усов под носом, которую он иногда, забываясь, пощипывал, непреложно доказывала, что волос у него расти все-таки может. Чувствовалось также, что делает он все основательно.
Его можно было не проверять.
– Вот так.
Все уважительно помолчали.