— Какой у меня любимый роман в библиотеке.
— Ты мне этого не говорил…
— Я не раз читал, когда ты прибегала ко мне в библиотеку, прыгала на колени и отвлекала от чтения. Эта книга либо была у меня в руках, либо всегда лежала на столике.
Какая растерянность в ее глазах.
— Ты даже ее у меня отнимала, — щурюсь, — и отбрасывала в сторону. Хочешь сказать, что за столько раз ты не удосужилась поинтересоваться, что я такое интересное читаю?
— Не обвиняй меня…
— Я не обвиняю. Я удивляюсь. Так влюблена, что все равно на интересы мужа?
— Я любила тебя.
— Ты в это поверила, Илина.
— Это была слепая любовь, — неуверенно отвечает она.
— А она не должна быть слепой…
— Да что ты знаешь о любви?!
— А ты?! — повышаю голос. — Ты о ней что знаешь?! Да мы с тобой только сейчас такие, какие есть! Злые, разочарованные и ничего не понимаем, что происходит! У нас нет согласия даже со зверем, не то что друг с другом! Нас кинули друг другу! И ты спряталась за своими фантазиями, потому что тебе было так легче принять тот факт, что тебя из дома увозит незнакомый мужик! Ведь ради любви можно и отказаться от старой жизни, в которой бегаешь босая и счастливая! Это счастье должно было что-то перевесить, чтобы ты смирилась! И это любовь!
— Прекрати, — у Илины дрожат губы и она прячет руки за спину.
— Ты знаешь, что я прав, — медленно выдыхаю. — И твои фантазии для меня тоже были спасением, потому что я знал, как играть роль мужа. Только мои измены выбились из этого образа, но я не хотел отказываться от части своего прошлого, в котором я был свободен.
Илина смахивает слезы с щек и опять убегает. Стою в тишине, и ко мне из гостиной вальяжно выплывает Верховный Жрец:
— Мышки, я думаю, ей понравились.
— Иди к своей кухарке, а, — раздраженно отмахиваюсь и шагаю прочь.
— А ты куда?
— Не твое дело. Мне, как сказала моя жена, надо расслабиться.
Глава 41. Зануда он
— Ты знаешь, какая у Ивара любимая книга?
Вестар не сразу отвечает. Лежит на кровати за решеткой и тяжело дышит. Грязная рубашка мокрая от пота, на лбу испарина, а губы почти белые. В соседней камере в углу сидит молчаливый Мариус.
— Помрет, наверное, — говорит он.
— Не дождешься, — Веста кривится.