Вот здесь, потрогай…
Он что-то потрогал. Там, где он трогал, Маруся была живой и тёплой.
– Ничего, ничего, – приговаривал Костя, – сейчас наши подгребут, домой отправимся. Кто хоть тебя ударил-то, видела?
Маруся замотала головой, охнула и схватилась за Гришу.
– Гришка, – проикала она, – как я испугалась! Как хорошо, что ты меня нашёл, как я тебя люблю, Гришка!
– И я тебя люблю.
– Я очнулась, никого нету, и руки связаны, и ноги… Я кричала-кричала, голос сорвала, а потом плакала всё время.
– Да уж сошла! – сказал Константин как будто весело. – Всей деревней ищут тебя, красавица!
Маруся изо всех сил обнимала Гришу и всё плакала и плакала, в конце концов Костя сказал, что непонятно, как в ней, такой махонькой, столько воды помещается, и она засмеялась.
Где-то вдалеке, на той, другой планете, с которой они свалились на эту лунную поляну, родился натужный глухой звук. Он медленно нарастал, приближаясь.
– Ну, слава те господи, добрались, – под нос себе пробормотал Костя.
Гриша поставил Марусю на ноги, но она сразу же села обратно на бревно.
– Походи, походи, – велел Костя. – Понятное дело, всё затекло, считай, весь день пролежала, верёвками перетянутая!"
"– Как сюда можно подъехать? – спросил Гриша. Ему трудно было дышать, звенело в ушах, и спрашивал он, потому что боялся упасть в обморок. Он всерьёз этого боялся – постыдного дамского обморока на глазах у Маруси и Кости.
– Так то с нашей стороны бурелом, парень! А от речки тропинка идёт, по ней, видать, этот… похититель свой мотороллер и протащил. А с той стороны старая дорога от лесопилки. Она, конечно, заросла малость, но проехать можно. Да вон они!..
По стволам деревьев заплясали длинные лучи, казавшиеся дымными от поднявшегося тумана, двигатель зарычал совсем близко, и на поляну, ставшую от электрического света абсолютно тёмной, припрыгал «газик».
– Жива?! – закричали из «газика».
– Жива, жива, – прокричал в ответ Костя. – Давай, Гриш, ты с левой стороны, я с правой, как в кино раненых носят, видел?
Подхватив Марусю, они в два счёта доволокли её до «газика». Она жмурилась от света, отворачивалась, и слёзы всё текли.
– Ну-ка, хлебни, хлебни, дочка, – хлопотал участковый Илья Семёныч, – вот из фляжечки хлебни-ка, полегчает.