В данном случае есть только одно противоядие – хладнокровие."
"-Вам, конечно, лучше знать, когда женщина может бросить… Только прежде, чем судить меня, поговорили бы со своим горячо любимым сынком. Пусть бы он Вам рассказал, как… Как это Вы выразились? А… Кобель… Так вот, пусть бы рассказал Вам про свои кобелиные сношения, про то, как принес от одной из своих сучек гонорею в семью? – вижу, как морщится свекровь. – Что?.. Правда уши режет? Неприятно про сына такое слушать? Или не верите мне?
-Конечно, не верю.
-Смею! – я уже не пытаюсь сдерживать гнев. Это невозможно. – Смею! Я у себя дома, как Вы верно подметили! И на этот дом, раз уж такая песня пошла, и на машину, и, вообще, на жизнь в целом зарабатывал не только ваш сын, но и я.
-Ах, ты… - Нина Николаевна, открыв рот, багровеет на моих глазах. – Да ты ещё пожалеешь, что…
-Покиньте этот дом! – даже в такую минуту нахожу в себе силы, чтобы откровенно не послать свекровь куда-нибудь далеко и надолго.
Жаль, Нина Николаевна воспитана не так…
-Сука… - словно ядовитая змея, шипя, она направляется к выходу. – Я этого так не оставлю.
Через несколько минут слышу, как вниз спускается Анатолий Степанович и тоже выходит на улицу.
Выпиваю стакан воды и иду в комнату к дочери. Она так и не спустилась до сих пор.
Маша сидит за столом, что-то пишет в личном дневнике. Она никогда не давала мне читать его, но я, зная, где он лежит, несколько раз брала без спроса. Ничего особенного: записи о школе, одноклассниках.
-Привет.
-Привет, - судя по голосу, у Маши нет настроения, чтобы общаться со мной. Такое чувство, что я помешала ей своим приходом.
-Я волновалась, - застываю у двери. – Ты не позвонила мне, чтобы предупредить, что тебя заберут бабушка с дедушкой.
-Ой, всё… - отмахивается она.
-Маш, что значит это твоё «всё»? – до конца не унявшийся гневный зверь в моей груди снова оживает.
-То и значит… - она отворачивается от меня, закрывает дневник, прячет в шуфляду.