Мысль о том, чтобы избавиться от вкуса Серафины, была невыносима.
Савио скользнул взглядом по моим бедрам, залитым кровью Серафины, потом по лицу. Он скрестил руки на груди.
— Либо ты покалечил котенка и растер лицо и пах всей добыче, либо у тебя была неприятная встреча с девственной киской.
Что-то темное и собственническое обожгло мою грудь, когда я услышал, как он говорит о Серафине.
— Она больше не девственница.
Савио с любопытством посмотрел на меня, потом покачал головой и недоверчиво рассмеялся.
— Ты действительно заставил ее добровольно лечь с тобой в постель.
Я усмехнулся.
— А завтра я искупаюсь в своем триумфе и пришлю Данте простыни.
Савио рассмеялся, подошел ко мне и осушил стакан, который я налил себе.
— Для твоего извращенного ума и всего извращенного дерьма, которое он придумывает. Ты хотел сломать ее, и ты сломал ее.
Я оставил его стоять там, не в настроении больше говорить о Серафине. Мое тело жаждало ее, большего. Всего.
Войдя в спальню, я обнаружил, что кровать пуста, если не считать испачканных простыней.
Серафина скорчилась под душем, и это зрелище вызвало неприятный укол в груди. Я выключил воду и опустился перед ней на колени.
— Посмотри на меня, — сказал я. — Посмотри на меня, Серафина.
Ее голубые глаза выражали боль и вину, когда я заставил ее поднять лицо.
— Если это поможет, попытайся убедить себя, что я изнасиловал тебя, — пробормотал я. — Может быть, ты начнешь верить в это.
Ненависть вспыхнула в ее глазах, и на этот раз это не вызвало у меня трепета.
Я встал, расстроенный реакцией своего тела. Я вернулся в спальню и снял с кровати простыни, не желая, чтобы они были испорчены. Серафина, вероятно, попытается сжечь их, чтобы уничтожить любые доказательства того, что мы сделали, но она не могла сжечь память. Прежде чем вернуться к Серафине, я выбросил их в коридор. Теперь она стояла, вцепившись пальцами в край душевой кабинки, прижав другую руку к животу.
Я придвинулся ближе, и ее взгляд метнулся к моим окровавленным бедрам. Она поморщилась.
— Почему бы тебе не помыться?
— Потому что я хочу помнить.
— А я хочу забыть, — отрезала она.
— Ты должна признаться в своих действиях, Ангел. Ты не можешь убежать от них, — сказал я, останавливаясь перед ней.
Ненависть закружилась в ее голубых глазах, но не вся она была направлена на меня.
— Уходи. — я прищурился. — Уходи! — прохрипела она.