Она использовала слишком много воды, заливая пол.
Прислонившись к стойке, я молча наблюдал за ней. Ей следовало взять тряпку, встать на колени и как следует вымыть пол, но я знал, что гордость не позволит ей встать на колени в моем присутствии. Гордая, сильная и невероятно красивая, даже потная и вся в супе.
Когда она наконец сдалась, пол все еще был залит супом.
— Швабра работает неправильно.
— Швабра тут ни при чем. Доверься мне.
— Меня не учили мыть полы, — отрезала она, и непослушные пряди волос прилипли к ее щекам и лбу.
— Нет, тебя вырастили, чтобы согревать постель мужчины и раздвигать для него ноги.
Ее глаза расширились, гнев исказил ее прекрасные черты.
— Я была воспитана, чтобы заботиться о семье, быть хорошей матерью и женой.
— Ты не умеешь готовить, не умеешь убирать и, наверное, никогда в жизни не меняла подгузник. Быть хорошей матерью, кажется, не в твоем будущем.
Она оттолкнула швабру так, что та с грохотом упала на пол, подошла ближе и резко остановилась на полпути.
— Что ты знаешь о том, как быть хорошей матерью? Или порядочным человеком?
Моя грудь на мгновение сжалась, но я протолкнулся сквозь нее.
— Я знаю, как сменить подгузник на другой, и я обеспечил своих братьев защитой, когда они в ней нуждались. Это больше, чем ты можешь сказать о себе.
Она нахмурилась.
— Когда ты менял подгузники?
— Когда Адамо был младенцем, мне было уже десять, — сказал я. Это было больше, чем я хотел показать в первую очередь. Мое прошлое не касалось Серафины.
— Ты позволяешь мне убирать, хотя у тебя есть люди?
— Твоя гордость погубит тебя, — сказал я.
— И твоя ярость будет твоей.
— Тогда мы упадем вместе. Разве это не начало каждой трагической истории любви?
Мой рот скривился при этом слове. Какая трата энергии. Наша мать любила нашего отца. Она тоже ненавидела его, но любовь помешала ей сделать то, что было необходимо.