— Два брата вместе — плохой отряд, сказал он. — Один брат будет другому поблажки делать, не хорошо это.
— Пусть только попробует, — пообещал я. — И Истэчи надо взять.
— А этого-то зачем? — совсем растерялся Ойгон. — Он меч держать не умеет толком!
— Зато руки у него золотые. И голова!
Словно бы споря со мной, от хозяйственной юрты донеслись душераздирающее блеяние ездовых птиц и крики толстяка Шонка:
— Ой! Ой, моя голова!
— Вон он, твой злоторукий! — фыркнул Ойгон. — Птиц пугает! И башку твоему интенданту разбил!
Я обернулся в сторону юрты, и вовремя.
Одуревшая от ужаса птица тащила за собой громыхающую волокушу, снабжённую колесом на манер тачки.
Выпучив глаза и непрерывно блея, несчастная верблюдь неслась на нас. А сзади бежали с криками Истэчи и толстяк Шонк.
Только кричали они разное.
— Ни хрена! Поехали! — орал Истэчи.
— Эрлика на тебя нет! О, моя голова! — вторил ему толстяк.
На лбу у него синела здоровенная шишка.
Интерлюдия"
"Главный колдун Шудур мрачно созерцал пиалу с горячим тёмно-багровым зельем. От зелья несло тухлятиной, и островками плавала неаппетитная пена.
Остынет — и надо пить. Он должен беречь своё драгоценное здоровье. Ведь кругом — столько завистников. И они так и мечтают — как-нибудь удавить да чем-нибудь отравить!
Хорошо, лестно быть главным колдуном. Но как же опасно!
Словно идёшь по оврингу — нависающей над пропастью тропе. И горе тебе, если разыграется ветер или камень сорвётся с вершины!
Шурур засопел недовольно — укрепляющее здоровье зелье было на редкость противным.
И тут же кто-то заскрёбся у входа. Кто, если не слуга?
— Войди! — громко велел Шудур. — И тут же спросил: — В круге шепчутся, что прибыл Нишай. Дежурил ли ты у ворот, как я тебе велел?
— Да, господин, — поклонился слуга. — Он прибыл. Его внесли в круг камней в паланкине. Ни слуг, ни ближников с ним нет, только драконьи воины, вооружённые до зубов.
Слуга испуганно заморгал, словно у него перед глазами до сих пор стояло лицо Нишая с татуировкой скорпиона на щеке.
— А ты уверен, что это вправду Нишай? — строго спросил Шудур.