Подожди-ка, я тебя сейчас ерофеичем напою.
Старик, припадая на больную ногу, скрылся в сенях, загремел дверцей погреба и вскоре вернулся с трехлитровой бутылью темно-зеленого стекла, вытащил пробку, понюхал, зажмурился.
— Эх, хороша, ядрена корень! Всю хворь вытянет."
"— Что это? — с настороженностью спросил Крутов, зная пристрастие дяди ко всякого рода наливкам и настойкам.
— Это — ерофеич, — веско поднял палец Иван Поликарпович, — настой на травах. Он тебя прогреет и силу даст.
— Может, не надо?
— Не боись, племяш, я плохого не посоветую, а этот настой еще моя бабка Маша делала, траву тирлич собирала.
— Пей.
Крутов покорно взял рюмку и сделал глоток, смакуя жидкость на языке, прислушиваясь к своим ощущениям. Вкус у настоя был специфический — перец пополам с орехом и медом, и глотать его было не очень приятно. Но потом вдруг началась череда странных движений языка, гортани и стенок кишечника: будто там стали появляться и лопаться пузырьки газа, — у Егора закружилась голова, и он вынужден был присесть.
Метаморфоза его ощущений между тем продолжалась. Его прошиб пот, жаркая волна прокатилась по телу от макушки до ног, пальцы рук стали ледяными, уши, наоборот, запылали огнем, голова распухла, стала пустой, ясной и звонкой, а сердце заполонило все тело и с шумом фонтанировало не кровью — огненной лавой. Затем все шумы стихли, их задавил звенящий гул, похожий на густой звон проводов зимней морозной ночью, а тело превратилось в глыбу стекла.
Еще с минуту Крутов отдувался и приходил в себя, а когда окончательно очнулся, осознав себя сидящим на стуле, то поразился тому ощущению бодрости и силы, которое кипело в крови и заставляло мышцы играть и требовать нагрузки.
— Ну как, живой ты ай нет? — довольно ухмыльнулся старик.
— Нет слов! — искренне ответил ошеломленный Егор. — Ощущение совершенно сказочное: я все могу!
— Еще бы, я этим снадобьем только и спасаюсь, ногу мажу и внутрь принимаю.