Врач приходил, грит — ложись в больницу немедля, а то ногу отрежут, а я вот ужотко второй год держусь. Хочешь, отолью склянку? Только пей не часто и помаленьку, сто лет жить будешь.
Иван Поликарпович нашел плоскую стеклянную фляжечку из-под алтайского бальзама, отлил в нее ерофеича и вручил Крутову.
— Пользуйся и заходи почаще, не обижай стариков, всегда будем рады.
Егор обнял дядю, поцеловал Ефросинью Павловну и вышел. У перекрестка оглянулся, чтобы помахать рукой: старики стояли у калитки и дружно ответили на его жест.
В центральном универмаге Жуковки Крутов купил себе рубашку цвета маренго с короткими рукавами, джинсы, плавки, носки и кроссовки, тут же переоделся в парке, за кустами, а выданные в милиции обноски свернул и положил на скамеечку — для бомжей или тех, кто нуждался даже в таких вещах. Так как в райцентре ему делать было нечего, Крутов не спеша зашагал по дороге к выезду из города, надеясь на попутку.
Остановилась третья по счету машина — новенький молоковоз, в кабине которого, кроме водителя, сидела девочка лет двенадцати, как оказалось, его дочка. Разговорились. Посудачили о том о сем, о жаре и видах на урожай, о ценах на продукты, а также о проблемах воспитания детей.
— Ты знаешь, что творят в школе эти оглоеды? — возмущался шофер Витя, примерно одного возраста с Егором, быстро перейдя с пассажиром на «ты». — Не поверишь! Ну, учиться и мы не особенно хотели, но нынешняя молодежь совсем учителей не замечает, в упор! Да еще угрожает: не поставишь тройку — дом спалим! Или вот аборты делают в шестом классе! Да разве такое было в наше время?! Хорошо у меня Танька воспитанная, книжки всякие любит читать, не оторвешь. А то тоже залетела б… Или вот еще случай.
Крутов засмеялся.
Шофер Витя тоже блеснул зубами.
— Не, я правду говорю.