Омоновцы занимали весь первый этаж здания — восемь комнат, в каждой — по двое, и теперь надо было пройтись по всему этажу и найти тех, кто «профилактически» издевался над Крутовым, не допуская даже мысли, что тот может быть не виновен.
Дверь оказалась незапертой. Егор мягко распахнул ее и вошел.
В довольно просторной комнате гостиничного типа стояли две кровати, две тумбочки, платяной шкаф, стол, два стула, телевизор на подставке, в углу за шкафом прятался умывальник. В другом углу на крюках, вбитых в стену, висели автоматы.
— Извините, — сказал он как можно любезнее, — промахнулся дверью. Алексей Свирин дальше живет?
Омоновцы переглянулись.
— Может быть, Синякин?
— Во-во, Синякин, — обрадовался Егор.
— Дальше по коридору, — махнул рукой тот, что смотрел телевизор.
Егор еще раз извинился, поблагодарил ребят и закрыл за собой дверь, прислушиваясь к звукам за ней. Но омоновцы, очевидно, были уверены, что гость имеет право здесь быть, раз его пропустили на входе, и выяснять личность спрашивающего не стали.
Панкрат вопросительно посмотрел на Крутова, тот отрицательно мотнул головой, и они пошли дальше.
Ни во второй, ни в третьей комнате общежития обидчиков полковника не оказалось, первый из них обнаружился лишь в четвертой комнате от угла. Это был дюжий парень, заросший рыжим волосом по шею, — он сидел на кровати в одних трусах и ел кильку в томате прямо из банки, — не мускулистый, а какой-то бугристо-узловатый, как ствол саксаула. Его напарник спал поверх одеяла на своей койке, отвернувшись к стене, также почти голый и потный. Воздух в комнате был спертый, и запахи по ней бродили самые что ни на есть «естественные».
Детина поднял голову, окинул вошедшего Крутова невыразительным взглядом, буркнул:
— Чего надо?
Крутов усмехнулся: лексикон местного спецназа не отличался разнообразием.
— Ты меня не помнишь, малыш?
Омоновец перестал есть, всмотрелся в Егора, потом, не торопясь, по-хозяйски, поставил банку с кильками на стол и потянулся к оружию, висящему на стуле.