Наконец, тяжело вздохнув, Мо Вэйюй поднял руку и отвесил сам себе увесистую оплеуху:
– Сволочь!
Той ночью Мо Жань решил, что небо – тоже вполне хорошая крыша, а земля – прекрасная циновка. Лежа на ковре из опавших цветов персика, он рассеянно смотрел на звезды и вспоминал…
– Братишка… Ши Мэй… Учитель… Сюэ Мэн… ложный Гоучень в озере Цзиньчэн… Чу Сюнь и его сын в иллюзорном мире…
Смутные тени минувших событий мелькали перед его глазами. Где-то в глубине души он чувствовал, что было во всем этом что-то неуловимо неправильное, но никак не мог ухватить суть.
Мо Жань поднял руку, поймал опавший лепесток и сквозь него посмотрел на луну, цвет которой сегодня напоминал о мертвой душе, ищущей успокоения.
Ему показалось, что он снова вернулся в прошлое, в тот самый миг, когда он лежал в приготовленной для себя могиле и смотрел на падающие лепестки. В тот день все цветы на горе обесцветились, и их аромат исчез.
Последнее, что он помнил, это падающие цветы яблони…
Хайтан…
Почему, если в прошлой и этой жизни Мо Жань так любил Ши Мэя, он похоронил себя под яблоней рядом с пагодой Тунтянь, в том самом месте, где впервые увидел Чу Ваньнина?
Многое из того, что он делал в прошлой жизни, теперь пугало его самого. После возрождения чем дольше он жил, тем больше не понимал, почему тогда был так жесток, зачем творил все эти зверства.
Вырезал целые города, унизил и довел до смерти Учителя.
Мо Жань выкинул лепесток, положил руку на лоб и закрыл глаза.
Только что младший брат сказал: «Я тоже могу быть голодным, мне тоже может быть больно, я тоже живой человек». Эти слова снова и снова звучали в его голове и, хотя их произнес маленький брат, но в этот момент перед мысленным взором Мо Жаня возник образ другого человека."
"Одежды этого мужчины были белы, как первый снег, но в одно мгновение они превратились в алое одеяние феникса, совсем как то, что было на нем в день их призрачной свадьбы в мире грез.
“Я тоже человек…”
Мне тоже может быть больно…
Мо Жань…
Мне больно...
Мо Жань вдруг почувствовал, что его сердце сжалось так сильно, что ему стало трудно дышать. Холодная испарина выступила на лбу, казалось, вот-вот что-то вырвется изнутри.
Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.
– Прости меня… – почти беззвучно.