От пленных было известно, что на Упе выдался неурожайный год, своего хлеба хватило только до Карачуна, так что поход ради добычи оказался необходим. Пленные рассказывали, что в том виноваты ведьмы: наслали на поля холод и дожди.
Стан устроили в поле и на опушке леса, где деревья прикрывали от ветра: разожгли множество длинных костров, натянули пологи, чтобы тепло от огня шло под них, над кострами повесили котлы, стали варить кашу с солониной и вяленым мясом или рыбой – как следует подкрепиться перед сражением.
Одну избу занял Улав и сюда позвал других воевод: сыновей Альмунда, Гостимила, Медведя с Кожаном, старейшин тех малых дружин, что собрались с земли смолянской.
– Ратников нам бояться нечего, – говорил Годо. – У хазар, кроме конных, умелые оружники – только тархановские, а их полсотни от силы против наших четырех сотен.
К этому времени от пленных и от беженцев размер и свойство хазарских сил уже были вполне ясны.
– От самих хазар я добра не жду, – продолжал Годред. – Ратники где встали, там и буду стоять, а конные – дело иное. Я подумал, может, нам, – он кивнул на Свенельда, имея в виду три сотни своего войска из Хольмгарда, – позади вас встать?
– Прикрыться нами, что ли, решил, удалой? – проворчал Тычина, смолянский боярин.
– Да ты меня никак трусом обозвал? – Годред живо обернулся к нему и уставился в упор, будто показывая три своих шрама на лице.
Имея такое украшение, он мог никому не рассказывать о своей отваге.
– Тихо, тихо! – осадил его младший брат, голосом уверенным, но мягким, будто разговаривал с прирученным, но опасным зверем. – Мужи не понимают так сходу, они наших ратных дел не ведают. Ты, брат, не кипятись, а толком объясни.
– Конница двигается быстро, – Годред показал пальцами по столу, как скачет лошадь. – Может ударить, откуда не ждешь. Сзади. Или с боку обойти.
Лицо его ожесточилось – вспомнилась битва на Итиле, конная лава, летящая на безоружных, не готовых ни к чему такому, дремлющих людей."
"– Это оно да… – примирительно вздохнул Тычина.