Панцирь новый отрастет, еще лучше прежнего.
Аля на моих руках издает возмущенный вопль. Пуговица никак не поддается. Я чмокаю в теплую вкусную макушку. У меня теперь своя такая же сладкая девочка есть.
– Хорошо, что у нас дочери. Дружить будут.
– Можно подумать, если бы пацан был – не дружили бы.
– Зная твои гены, представляю, что это была бы за дружба.
– Назло тебе рожу сына.
– Или я.
***
Заспанная Лиза ворчит на принесенное: цветы, шампанское, конфеты.
– Дурак. Зачем? Как неродной.
– Рефлекс.
– У вас, мужиков, все на рефлексах."
"Идем по отделению. Я, и в самом деле, сейчас как неродной здесь, в своей родной клинике. Все привычное, и, одновременно, все новое. Новый неизведанный мир, где у меня есть дочь.
Лиза аккуратно открывает дверь.
– Все сам знаешь?
– Все сам знаю.
Одноместная палата повышенной комфортности. Полумрак.
Они уже спят, обе. От Инны торчит из-под одеяла только темноволосая макушка. Умаялась, бедняжка моя.
Подхожу к кроватке. Розовый кулек спит, света с улицы не хватает, чтобы что-то большее разглядеть. Говорят, ты блондинка, дочь моя. Вся в отца.
Ничего не могу с собой поделать, до зуда в пальцах хочется. Аккуратно беру малышку на руки.
– Ну, здравствуй, Лидия Вадимовна.
Прости, что я не сдюжил и не встретил. Дочь на мои сопливые откровения не реагирует. Зато просыпается Инна.
– Вот прямо сразу по имени-отчеству? – голос Ласточки чуть хриплый спросонья.
Я подхожу, сажусь прямо на пол, между кроватью и детской кроваткой.
– Лизавета Михайловна сказала, что это самый серьезный младенец, которого она видела.
Дотягиваюсь, чтобы поцеловать жену благодарным поцелуем.
– Красивая, правда? – бормочет Инна.
– Очень. Вся в тебя.
– Она беленькая.
– Все остальное в тебя.
Ласточка моя скоро снова засыпает. Лидия Вадимовна на моих руках и не думала просыпаться, больно много чести, батя никуда не денется.
А я еще долго так сижу, в тишине слушая дыхание самых дорогих мне людей, и чувствуя, как отрастает новая, платиновая броня.
Я ничего больше не боюсь.
Я счастлив."