— Знаете, это была, конечно, идея господина Астальдо, он выступил организатором и вдохновителем путешествия, но его милость Марканджело (эх, вот так теперь и придётся о нём говорить) справился с поисками и многими другими вопросами сам.
— Верю, — сказала бабушка госпожа Теофилия.
Она казалась такой хрупкой, что возьми такую за руку — рассыплется. Но скорее всего, таковой не являлась.
— И где вы побывали? — продолжала расспрашивать госпожа Донателла.
— В Палюде и в Кайне.
Далее как-то удачно придумалось сказать о том, что в Палюде был праздник праведницы Антонии и по этому поводу — бал и гулянья в городе, а в Кайне — Перелом года, и они славно это всё обсудили.
И в этой беседе они провели без малого два часа.
И только когда за ними закрылась дверь из коридора в её комнаты, Лизавета выдохнула.
— Как ты думаешь, я много накосячила? — спросила она у Тилечки.
— Много — что? — рассмеялась девочка.
— Сделала всего неправильного.
— Да если даже и так, это теперь будет называться новой модой, только и всего. Вы были с ними милы и внимательны к их словам. Что ещё нужно-то?
— Нужно заниматься каким-то делом. Мне понравилась бабушка Джованни, наверное, с ней можно обсудить те самые дела. Я попробую пригласить её на кофе отдельно от остального комплекта. Завтра или послезавтра.
А вечером Фалько пересказал ей обрывки слухов о том, что её милость — приличная дама, держится достойно, за словом в карман не лезет, и дочка у неё воспитанная и хорошенькая.
— Хорошо, что дочке не дали повода запустить кому-нибудь из них молнией в ухо, — пробормотала Лизавета.
— Она так поступает только с дикими мужчинами, — рассмеялся Фалько. — Ты отлично держишься, и я этому очень рад. Спасибо тебе.
Два дня после первой встречи с местными дамами Лизавета пряталась в библиотеке. Она изучала книжный фонд — что вообще есть, на каких языках, что можно читать самой, а что — не только самой.