Где-то раздавалась совершенно непонятная речь – то ли кавказцы, то ли среднеазиаты во весь голос обсуждали свои загадочные проблемы, а может, попросту травили анекдоты, кто их разберет. В общем, ничего необычного – растелешенность, суета, гомон и полнейшее пренебрежение светскими условностями. И нельзя сказать, чтобы запахи были такими уж ужасными. Обычный плацкартный вагон. Для Мазура, разумеется.
Раздалось негромкое мяуканье. Мазур недоумевающе оглянулся.
На столике стояла корзинка-клетка из железных прутиков, с ручками, и в ней маялся здоровенный рыжий котище.
Точно. Старушка шустро пересела на самый конец полки, поближе к ним, и, с обрадованным видом истосковавшейся по собеседникам общительной души, открыла огонь:
– Что-то я вас не видела… На станции сели? Разве тут станция где-то?
– Из общего вагона перешли, – сказал Мазур, разворачиваясь к ней и покоряясь неизбежному.
– Ох, а у меня Васька со столика кувыркнулся! – она кивнула на кота. – Сама чуть по стеночке не размазалась… А это жена ваша?"
"И началось… Повздыхав для порядка над глухонемой красавицей (и похвалив Мазура за то, что не побоялся взять в жены увечную, на что он скромно опустил глаза), бабулька с ходу стала выкладывать всю свою подноготную. Мазур моментально узнал, что годочков ей семьдесят один, едет к сыну в Иркутск, а сын мужик хороший, хоть и закладывает да потихоньку от жены бегает налево, а ведь и не мальчик уже, ровесник Мазура (весь в батю, шалопута, тоже ухарь был, ох, я с им наплакалась, пока не сообразила поленом колошматить)… И так далее, и тому подобное.
Потом Пелагея Филипповна, добрая душа, выговорившись немного и приустав, взялась жалеть Джен еще активнее – и старательно потчевать домашним салом, которое американка, ручаться можно, видела впервые в жизни.
Джен покорно принялась жевать. Судя по ее лицу, ожидала худшего. Часа через полтора пьяная компания, к счастью, сошла, стало потише.