Обычно ей удавалось скрывать следы побоев, но не сегодня. Отец разукрасил ее на славу: всю кожу покрывали свежие фиолетово-зеленые синяки.
Зрелище было чудовищным даже для меня. И это еще мягко сказано.
Непреодолимое чувство вины накрыло с головой, и мне совершенно искренне захотелось сдохнуть.
Ну и что ей сказать?
Как выразить, что я одновременно сожалею и злюсь?
Хотелось утешить ее и вместе с тем хорошенько встряхнуть.
Пока легкие распирало от невысказанных слов, я снова и снова перебирал в уме события сегодняшнего вечера, отравившие мне кровь, в надежде пробудить инстинкт самосохранения.
В надежде, что сегодняшний вечер станет той самой искрой, которая разожжет во мне ярость, способную вытравить из души сострадание.
Сострадание убивало, еще немного — и я сломаюсь.
— Чего ты хочешь от меня, мама? — прохрипел я, хотя сердце обливалось кровью.
Ее синие глаза расширились.
— В смысле?
— В прямом, — отрезал я, проводя рукой по волосам.
— На сей раз все, точка, — прошептала мама. — Он больше не вернется. Обещаю.
— Мы оба знаем, что вернется. — У меня не осталось сил препираться. Весь ресурс ушел на разборки с ублюдком, которого она называла мужем. Внутри все выгорело, даже ненависть. — И тогда тебе точно хана.
— Джоуи...
— Когда-нибудь он тебя прикончит. Неужели ты не понимаешь? Когда до тебя наконец дойдет, что ты тупо сдохнешь в этом доме? Сдохнешь, если не избавишься от него.
— Это неправда, — всхлипнула мама и накрыла своей худенькой ладонью мои сбитые костяшки. — Я очень люблю своих детей.
«Люблю своих детей». Никаких «люблю тебя, Джоуи».
Классика.
Мать могла сколько угодно рассказывать о своей любви к детям, но она никогда не любила меня.
Даррен — первенец, любимчик. Олли — очаровательный малыш. Тайг — пройдоха и шалун. Шаннон — единственная дочурка.
А я так, паршивая овца.
Говно на лопате.
Сморгнув набежавшие слезы, я поморщился от ее прикосновения. Неужели она искренне надеялась утешить меня такой ерундой?
— Почему?
— Что «почему»?
«Почему ты меня не любишь?» — вертелся на языке невысказанный вопрос.