Наоборот, капитан показал на меня пальцем и сказал: «Вот этот мне подойдет!»
Мне приказали встать и идти за ним. Капитан привел меня в баню и дал пятнадцать минут, чтобы я смыл с себя цементную пыль и переоделся. Когда я помылся и вышел в раздевалку, то увидел на скамье аккуратно сложенную немецкую военную форму. Все было новенькое, сапоги сияли праздничным блеском. Форма оказалась мне очень даже к лицу. Я вышел из бани, капитан посмотрел на часы, кивнул и сказал, что я еду с ним. Не сказал куда, а я побоялся спросить.
Мы сели в машину и поехали за город. Машину вел водитель, капитан сидел возле меня и молчал. Ехали мы часа четыре полевыми и лесными дорогами, пока не заехали в небольшой военный лагерь, спрятавшийся в сосновом бору. Два десятка новеньких деревянных домиков выстроились вдоль утрамбованного плаца. Все они были покрашены бледно-желтой краской, кроме одного, светло-зеленого. Повсюду царил образцовый порядок, дорожки были посыпаны белым песком и окаймлены красным кирпичом, торчащим зубчиками вверх.
Капитан поинтересовался, как меня зовут и сообщил, что отныне я его подчиненный. Никого другого я не должен слушаться, никаких разговоров ни с кем не вести и ничего ни у кого не спрашивать.
– А теперь ложись и отдыхай, – сказал он напоследок, – я пойду договорюсь, чтобы тебе в столовой выделили место. Столовая в зеленом домике.
– Польский, немецкий, латынь, древнегреческий.
Он кивнул и вышел, а я рухнул на пуховый спальник и мгновенно уснул, потому что все дни, находясь в тюрьме, не высыпался и сон для меня стал драгоценнее еды. Проснулся я под вечер, когда уже смеркалось. Я подумал: а не сбежать ли мне отсюда? Но, видимо, это было не так просто, потому, что лагерь был огорожен колючей проволокой. Слышался и лай собак. Но что я здесь делаю? Почему выбрали именно меня? Не потому ли, что я дольше других справлялся с теми мешками?"
"Эти и другие мысли не давали мне покоя.