Посовещались купцы меж собой, да и пришли на поклон к Ивану Алексеевичу. Дескать, так, мол, и так, Иван Алексеевич, скинь гривенник, а мы у тебя пшеничку всю оптом купим. Даже при такой цене, ты, уважаемый Иван Алексеевич при больших барышах останешься. А Иван Алексеевич им в ответ на чисто немецком наречии отвечает:
– Нет, господа негоцианты! Не то, что гривенник, копеечки не уступлю!
Затрясли париками купцы иноземные, заругались на языке немецком и голландском, чёрта помянули, ногами затопали, да сделать ничего не могут.
– Или вы, – говорит, – купцы, пшеничку у меня сегодня по моей цене покупаете или завтра, но завтра я к цене нынешней копеечку накину!
Опять зашумели купцы, сгоряча дом покинули, дверью хлопнули, но потом посчитали, вернулись.
– Быть по-твоему, Иван Алексеевич, – говорят купцы. – Обхитрил ты нас, объегорил. Закупать в другом месте, может, и дешевле, но перевоз дороже выйдет.
Ударили по рукам, и в тот же день открылись амбары хлебные в Петербурге, Москве и Нижнем Новгороде, и потекла русская пшеничка в трюмы судов иноземных, а далее морем в земли немецкие, голландские, да аглицкие.
Да, было время, когда Русь-матушка хлебом всю Европу кормила!
Давно это было, многие уже забывать стали.
На следующий день, когда серое петербургское утро заглянуло в окна конторы купца Алексеева, старший приказчик доложил Акафию Ананьевичу, что «…товар господина Коха, что до сентября придержан был, уходит по цене высокой, втрое выше прошлогодней-с»!
Ничего не ответил Акафий Ананьевич, только головой кивнул, да на счетах костяшками веселей защёлкал.
На этом месте запись обрывалась. На следующей странице чернилами другого цвета была сделана последняя дневниковая запись. Запись была сделана размашистым торопливым почерком. Так пишет человек, переживший сильное душевное волнение. Наверное, именно так и чувствовал себя Алексей Дмитриевич, когда писал эти строки.
«Сегодня в полночь жена моего старшего сына Вольфа – Варенька Кох, благополучно разрешилась от бремени! – писал прадед.
Роды были тяжёлыми, и я уже винил себя в том, что не отправил её в родильное отделение Первой Петроградской больницы, где работал мой друг юности Алесь Задригайло. По малодушию, а может быть из желания следовать традициям нашего рода, я пошёл на поводу у дочери Елизаветы.