Что доспехи, он даже в панцире, явно греческом, шолом блещет так, что глазам больно, сложный узор, а сверху колышутся по ветру красные с синим перья. Оружием воин обвесился с головы до ног, и если бы ему не было весен двадцать, когда тяга к оружию понятна, то даже Олаф назвал бы его дурнем."
"Двое всадников, что ехали сзади, одеты проще, но выглядят намного опаснее. Их оружие легче, вместо панцирей – легкие кольчуги, вместо тяжелых мечей и топоров – легкие, но длинные сабли. Правда, мечи и топоры тоже есть, приторочены сзади у седел.
Владимир толкнул Олафа, поклонился:
– Исполать вам, могучие витязи!
Олаф нехотя поклонился. Его синие глаза жадно щупали богатое вооружение, могучих коней, мерили ширину плеч богатырей.
Передний, что оборвал песню, спросил с брезгливым недовольством:
– Что за рвань шляется по Дикому Полю?
По голосу – вятич, да и нос курносый, глаза расставлены широко, на переносице чашка поместится, стать молодецкая, какой известны вятичи.
– Погорельцы мы, – ответил Владимир с поклоном. – Почитай, уся весь пошла огнем. Одни угли остались… Бредем наниматься к кому-нибудь. Хоть в холопы, жить-то и кормиться как-то надо…
– Да зачем вам жить? – удивился вятич.
Двое старших молчали. Владимир чувствовал на себе придирчивые пытливые взгляды. Один золотоволос, высок, другой коренастее и шире, а волосы черные как вороново крыло. Глаза чуть вприщур, и даже не будь узких, как шнурок, усов, Владимир признал бы печенега. Наконец передний сказал укоряюще, Владимир сразу ощутил мягкий говор киянина:
– Так что ж бредете в ту сторону? Русь вон в той стороне! Попадетесь диким людям, они сразу аркан на шею! Мужики крепкие.
– Дык откуда ж знать, – сказал Владимир робко, – в какой стороне что? Мы ж никогда из веси и не выходили-то…
Молодой вятич гордо выпрямился:
– Эх, народ! Пошто живете?
Тот, которого Владимир определил как печенега, спросил внезапно:
– А что молчит твой спутник?
Голос его был резкий, свирепый, в нем еще звучала дикость и жестокость степняка.