Велю искоренять даже дух независимости, а всяких крикунов карать сразу на месте! Без суда.
– Круто берешь, княже.
Владимир скривился:
– Старые обычаи надо ломать. Мне легче! Я повидал мир, где живут иначе.
На ложе зашевелилась бледная девушка. У Тавра защемило сердце. Она была сказочно прекрасна: золотые распущенные волосы, что закрывают все ложе, огромные голубые глаза, нежное лицо… Жестокое сердце у князя, вон синяки от его немилосердных рук!
Владимир перехватил его взгляд, усмехнулся.
– Останется здесь, – сказал он небрежно.
Тавр вышел, с изумлением и, как Рогнеде показалось, с укоризной смерив ее взглядом. Владимир быстро оделся, обулся сам, подпоясался широким поясом, с бренчащими кольцами для короткого меча и ножа.
Рогнеда не сводила с него глаз:
– Ты… решил оставить меня жить?
– А почему нет? Я уже свел с тобой счеты.
– Но… я сама не хочу жить больше.
Он пожал плечами:
– Никто не неволит. Но, как ни злобись на меня, скажи, что не так, как бывает всегда на войне? Да и братьев я твоих убил не подло из-за угла, а в сражении. Даже отца твоего сразил в честном поединке, хотя мог бы не рисковать. Город уже пал… Но ты не можешь этого понять, потому что это не твой отец и твои братья насиловали других, убивали и жгли, а убивали их самих!
Она напряженно смотрела на то, как он собирает карты ее отца, прячет в ларец.
– У тебя была какая-то цель, – произнесла она медленно.
– Цель есть у каждого достойного человека. Остальные… остальные следуют своим желаниям. Я – сын рабыни! Я начинаю находить в этом не позор, а… повод для похвальбы. Я сокрушил и поверг тех, кому от рождения было дано все: имя, власть, богатство, могущество, поддержка таких же сильных и богатых.
Она молчала. Пыталась найти брешь в его складной речи. А Владимир нетерпеливо выглянул в окно:
– Твои сенные девки разбежались… Ничо, соберутся. Сиди здесь по-старому. Я насытил сердце местью.