Двадцать лет — это двадцать лет… и ты ведь не знаешь, каким я был все эти двадцать лет. Не знаешь, что я за человек.
— Ты уже придумал, чем будешь заниматься? — спросила она. Стас повернул голову и улыбнулся дружелюбно-снисходительной улыбкой, и наваждение тут же разлетелось вдребезги.
— Найду какую-нибудь работенку, которая будет отнимать у меня все дни, но оставлять свободными вечера.
— И что же ты собираешься делать по вечерам?
— У меня возникло желание написать книгу. Собственно, оно возникло у меня довольно давно, так что не удивляйся, если по ночам будешь заставать меня в кресле, задумчиво покусывающим гусиное перо.
— Серьезно? — Кира подвинулась на краешек кресла, глядя на Стаса с интересом и насмешкой.
— Разумеется. Это место идеально подходит для работы.
— В таком унылом месте можно написать лишь что-то очень ужасное или очень философское.
— Вторая попытка тебе удалась.
— И о чем же будет книга?
— О тщете всего сущего.
— Стас!
— Шучу. Кира, когда напишу, тогда и узнаешь. Пока я ее не закончу, ты из меня и словечка о ней не вытянешь!
— Ну и зануда же ты!
— Вовсе нет.
Кира недовольно передернула плечами. Ее взгляд упал на часы, и она внезапно вспомнила, что собиралась завтра, вернее, уже сегодня съездить в Симферополь за вещами и оставшимися документами.
— А загадочная личность уже выбрала комнату, в которой будет спать?
Стас хмыкнул и добавил к стройному ряду окурков в пепельнице еще один.
— Я уже заметил, что ты положила глаз на бабкину спальню, поэтому собираюсь простереть свое бренное тело во-он там, — он кивнул на ветхий диванчик, застеленный покрывалом в ужасных лиловых розочках.
— Вот и славно, — Кира встала, смахнув с колен несколько чешуек пепла. — Тогда я застелю постели, а ты убери тут все.
— Почему я?
— Потому что, — любезно пояснила она и вышла из гостиной, на ходу любовно тронув пальцами крышку старенького «Беккера».
Больше всего хотелось, чтоб здесь был ее СD-проигрыватель. И поставить «Hallelujah» Генделя.