– В детстве родительский дом кажется просторным, а через много лет приедешь – а там не развернуться…
Энджи взболтала виски в бокале, глядя на золотистые искры в янтарной жидкости.
– Человек, подаривший мне коробку с кроссовками, тоже был огромный. Я разглядела его ясно, как день, – теперь не забуду. Лицо круглое, но не дряблое, а волевое. Широкий лоб, говорящий о решительном характере. Нос, наверное, не раз сломан. Глубоко посаженные глаза, нависающие брови. Волосы темно-русые, остриженные под «ежик». Очень яркие голубые глаза, прямо искрящиеся.
– Значит, не он был рыжим дядькой?
– У меня не возникло ощущения, что это он. Понимаешь, я чувствовала, что рыжий дядька плохой. А человек с обувной коробкой был хороший.
– Значит, глаза с искорками… Получается, он тебе нравился.
– Почему?
– Ты описываешь его глаза как искрящиеся. Такое восприятие не рождается из страха, так не скажут про зловещего гиганта.
– Ну, допустим. Но когда я взяла у него кроссовки, воспоминания перескочили на самый жуткий кошмар.
Мэддокс глубоко вздохнул.
– Тяжелая это тема, Энджи. Но ты могла это додумать – ты видела фотографию сиреневой «Ру-эйр-покет», знаешь о совпавшей ДНК, обратила внимание на пристань возле лаборатории Андерса и вполне могла вставить это в свои воспоминания. Повторный анализ ДНК еще не пришел, вероятность ошибки остается.
Энджи покачала головой:
– Я видела ее, Мэддокс, – мою сестру-близнеца. Говорю тебе, это она.
– Значит, кроссовки тебе дарил не Белкин?
– Нет. Я видела фотографию Белкина – это не он. У меня с ним встреча завтра в двенадцать в Хансеновской исправительной тюрьме.
Мэддокс посмотрел на нее:
– По-твоему, это разумно?
– А как я могу не поехать?
Он долго глядел ей в глаза, и в его взгляде Энджи угадала беспокойство. Ей это страшно не понравилось.
– Канадская полиция взовьется, узнав, что ты первой дотянулась до интересующего их лица, – тихо сказал Мэддокс.